нервы, по которым бежит не кровь, а ликование чистой, неразбавленной силы. Я вдохнула, и воздух этого проклятого, идеального места впервые наполнился смыслом. Запах остывшего камня, озон послевкусия боли, и под всем этим сладковатый, знакомый душок страха. Ее страха.

Что происходит? Выпусти меня! Слышишь?

О, не волнуйся, девочка. Я тебя слышу. Ты там, в самом дальнем углу, что я когда-то называла домом. Бьешься, как мотылек о стекло. Отдай назад! Это мое тело! Отпусти! Милая. Глупенькая. Оно никогда не было твоим. Ты была лишь удобной, податливой оберткой. Тюрьмой из плоти и костей, построенной на человеческих страхах и слабостях. Ты столько лет носила меня, как драгоценность в грязном мешке. А теперь мешок порвался. Я не отпущу. Никогда.

Мое внимание. Вся моя чудовищная, ликующая внимательность, вернулась к нему.

К Арсанейру.

Он стоял, замерший, как изваяние. Его обычно бесстрастные глаза, эти два холодных аналитических прибора, были прикованы к моему лицу. В них бушевала целая буря: распознавание, шок, расчет и под всем этим первый, крошечный росток того, что у таких, как он, сродни ужасу.

Именно этого я и ждала.

Я расправила плечи, чувствуя, как позвоночник выпрямляется с новым, царственным изгибом. Я провела рукой по горлу, по тому месту, где его пальцы сжимали его секунду назад. Кожа под моими пальцами была теплой. Живой. Моей.

— Ну что, властитель? — мой голос звучал низко, бархатисто, и каждое слово было облечено в яд. — Не ожидал такого сюрприза в своем безупречном курятнике? Думал, притащил ягненка на убой? А оказалось… в овечьей шкуре сидел волк. Или, скажем так, волчица.

Он не ответил. Его челюсть напряглась почти незаметно.

— Столько лет, — продолжила я, делая шаг навстречу. Пол был холодным под моими босыми ногами, и это было прекрасно. Осязаемо. — Столько лет я смотрела на жалкий мир ее глазами. Видела его убожество, его мелочность. Ее тошнотворные, сопливые чувства к тому ничтожеству. И все это время… я ждала. Ждала тебя. Ждала ключа. Ждала того, кто достаточно силен, чтобы сломать ее хлипкие запоры. И ты, мой дорогой тюремщик, подошел идеально.

Нет! Он не хотел! Он… он не знал! — завопила Яна изнутри, жалко, бессильно.

Тихо, мышь, — мысленно шикнула я ей. — Взрослые разговаривают.

— Молчи, — сказал он наконец. Его голос был тише обычного, но в нем дрожала сталь. —Ты кто такая вообще? Верни Яну, немедленно!

Вопрос заставил меня рассмеяться. Звонко, откровенно, наслаждаясь каждым звуком.

— Я? Я твое пророчество, Арсанейр. Твоя легенда, о которой ты, наверное, слышал шепотом в самых старых залах. Я та, чей шепот сводит миры с ума. Та, чей голос, это энтропия. Аня. Просто Аня. И я здесь благодаря тебе. Спасибо за… доставку.

Я видела, как его рука сжалась в кулак. Энергия вокруг него сгустилась, замерцала ледяными узорами. Он готовился к атаке. К сдерживанию. Как всегда. Холодный, расчетливый логик.

— Ты аномалия, — произнес он. — Сбой. И сбои подлежат изоляции.

— Изоляции? — я склонила голову набок, притворно задумчиво. — Милый, меня уже изолировали. На два десятилетия. И знаешь, чему меня это научило? Терпению. И ненависти. Особенно к таким, как ты. К упорядоченным. К безупречным. К тем, кто думает, что может все контролировать.

Я сделала еще шаг. Теперь между нами оставалось не больше метра.

— Она, — я кивнула в сторону своей собственной груди, указывая на Яну, хотела любви. Глупо. Я хочу кое-чего другого. Я хочу слышать, как трескается эта твоя идеальная реальность. Хочу видеть, как гаснут эти бутафорские звезды на твоем потолке. Хочу, чтобы от всего этого осталась только тишина. Моя тишина. Я сотру тебя в пыль!

√46

Это было слишком. Слишком много правды. Слишком большая угроза, произнесенная вслух.

Он двинулся с той самой пугающей, нечеловеческой скоростью. Его рука, холодная и неумолимая, впилась мне в шею. Не чтобы задушить, чтобы удержать. Сковать. Его пальцы впились в горло с такой силой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. В его глазах горел ледяной огонь. Не ярость. Решимость. Решимость стереть угрозу.

— Замолчи, — прошипел он. — Ты ничего не уничтожишь.

Боль. Давление. Ограничение. Снова. ВСЕГДА СНОВА.

Ярость, двадцать лет копившаяся в глубине, взорвалась во мне сверхновой.

Аня, нет! Не надо! Остановись! — запричитала Яна, чувствуя, к чему это идет.

Но меня уже было не остановить.

Я открыла рот. Но не для слов. Для звука.

Того самого звука. Той тональности, которой он когда-то, в другом теле, в другой жизни, учил жалкую Яну. Той, что резонирует не с воздухом, а с самой тканью бытия. Той, что не слышат уши, ее чувствует душа.

И я закричала.

Это не был человеческий крик. Это был визг рвущейся реальности, плач умирающей галактики, скрежет ломающихся измерений. Звук вырвался из моей сдавленной глотки не потоком, а черной, пульсирующей волной.

И пространство вокруг заболело.

Воздух затрещал, как тонкое стекло. Стены, эти идеально гладкие черные поверхности, покрылись паутиной светящихся трещин. Мерцающие звезды на своде начали мигать, искажаться и гаснуть одна за другой, как перегоревшие лампочки. Сам воздух начал крошиться, превращаясь в сверкающую пыль, которая не падала вниз, а растворялась в ничто. От звука моего криха реальность рассыпалась, как трухлявая древесина.

Вот оно. Пророчество. Легенда.

В глазах Арсанейра, всего в сантиметре от моих, промелькнуло то самое. Чистейшее, невычислимое осознание. Он увидел. Увидел конец всего, что он построил. Всего, что он есть.

И это осознание перевесило все. Даже его гордость. Даже его гнев.

Его свободная рука взметнулась в сложном, молниеносном жесте. Из ниоткуда, из самой ткани его воли, возникли путы. Не металлические, а из сгущенного, мерцающего синим мрака. Они обвили мои руки, ноги, стянули с безумной силой, повалив на колени. Но крик не прекращался. Он лился из меня, разрушая все вокруг.

Тогда он сделал последнее, отчаянное.

Его пальцы сжали мое лицо. Другая рука высекла в воздухе печать — ослепительную, болезненную для взгляда. И он впечатал ее мне в рот.

Магический кляп. Не ткань, а немота, облеченная в форму. Ощущение ледяной, непроницаемой пробки, вбитой прямо в гортань.

Звук… оборвался.

Резко, как будто перерезали горло самой тишине.

Наступила оглушающая, давящая тишь. Трещины на стенах перестали расползаться. Пылящий воздух замер. Но последствия были налицо: комната, некогда безупречная, теперь выглядела как после бомбежки, залитая призрачным светом угасающих трещин.

Я была скована. Заглушена. Но