при виде его одежды. Дома у неё было чисто. Бедно, но чисто. Да и огород был в порядке: крупные тыквы как по линейке разложены, к каждой тыкве аккуратно проложена трубка-капилляр, которые сейчас, впрочем, не нужны, все кактусы вдоль забора ухожены, на них ни одного крупного побега, а несозревшие не тронуты.

— Анатолий, ты снимай одежду тут, — предлагает женщина и сразу ставит перед ним большой пластиковый таз: сюда кидай. Ей явно не хочется, чтобы он в этой грязи шёл в комнату. А потом она указывает на белый кусок пластика у стены, который просто прикрывает нишу. Это что-то вроде двери. — А вот тут у меня душ.

Горохов кофры на мотоцикле запер, но не стал оставлять на улице оружие, хоть огород и был огорожен высоким забором; всё забрал с собой. Теперь он ставит винтовку и ружьё к стене, на вешалку вешает тесак, патронташ и свою драгоценную флягу, достаёт пистолет и патроны к нему.

— Ох, сколько у тебя оружия всякого, — она рассматривает всё его имущество внимательным женским взглядом.

— Приходится ездить одному, лучше, чтобы оно было.

Уполномоченный лезет во внутренний карман грязного пыльника и вместе с пачкой сигарет и зажигалкой достаёт оттуда узелок. В нём его деньги. Конечно, не все, там всего несколько рублей медью и ещё пара рублей железом, этот узелок для окружающих. Или для тех, кто решит его обворовать. Он отсчитывает три железных монеты и протягивает их женщине:

— Вот, за постой.

— Да можно и потом, — она демонстративно не глядит на его узелок с деньгами. Но деньги забирает.

Так же чисто было в доме у его матери. Принцип пустыни и бедности: если хочешь дома хоть какого-то уюта, но на это нет денег, держи то, что есть, хотя бы в чистоте.

Он начинает раздеваться; первым делом снимает тяжёлый от влаги и дурно пахнущий пыльник и рубаху, потом садится на табурет, стягивает ботинки и начинает разматывать обмотки.

— Анатолий, а ты откуда сам-то будешь? — она не собирается уходить, стоит рядом.

— Я издалека, — отвечает он. — Из-за реки.

— Вот и я думаю, обмотки как у казака, а сам не казак, у нас так мало кто ходит. Охотник, что ли?

— Угу, — на нём осталось только галифе, но Галина уходить не собирается. Она демонстративно отворачивается от него.

— Ты брюки-то снимай тоже. Всё снимай. Я не смотрю.

И тогда он решает раздеваться и дальше.

— За вараном ходишь? — продолжает она.

— Точно, — он усмехается. — Хожу за крупняком. А как ты догадалась?

Он бросает галифе и бельё в таз с грязной одеждой. Всё.

А женщина тут же берёт таз и, отставив лист пластика, забирается в нишу-душевую и наливает в таз воды, а сама, не оборачиваясь на Горохова, говорит:

— Так не дура же, вижу: оружие у тебя какое хорошее, много его, а сам простой. У охотников всегда так. Сами одеты абы как, а оружие дорогое. Значит, ты не за дрофой ходишь. Только наши мужики на варана по одному не ходят, — в таз набралась вода, она выносит его. Сыплет порошок в таз и бросает его респиратор и шляпу, про которые он позабыл. — А ты, значит, один на «царя» ходишь?

— Так когда один ходишь, так и добычу делить ни с кем не нужно.

— И не боишься? Ведь если вымахал «царь» в пять метров, его, говорят, добыть непросто.

— Так это дело навыка. Хотя бывает и боязно, — признаётся Горохов.

— Всё, иди мойся.

Уполномоченный идёт в душ, забыв приставить пластик. А женщина тут же засыпает одежду порошком и начинает стирать.

— Слышь, Анатолий? А ты женат?

— Женат, — отвечает Андрей Николаевич.

— А дети есть? — продолжает допрос Галина.

— Да есть вроде. Бегают там по дому… какие-то.

— Какие-то? — она смеётся, даже перестаёт мотать в тазу его одежду. — Ты, что же, своих детей не знаешь?

— Так я в песках всё время, а они берутся откуда-то, — уполномоченный тоже посмеивается. — Разве теперь их разберёшь, откуда они да чьи.

Женщина трясёт головой, так ей смешно.

— Ой, все вы мужики одинаковые.

— Ну, зато вы, милочки, все такие разные, — вода течёт не очень, но зато она тут отличная, он пробует её на вкус, даже и намёка на привкус амёб нету, такую воду можно продавать в Агломерации, но уполномоченный не слыхал, чтобы люди из Тёплой Горы продавали в Соликамске воду. Может, им самим тут еле хватает. — Галя, а твои дети не придут случайно? А то придут, а тут я моюсь…

— Нет, не придут… — вода в тазу уже чёрная, но она продолжает полоскать его одежду. — Они на фабрику ходят подрабатывать после школы.

— На фабрику? На какую?

— Она у нас тут одна; обычно там взрывчатку делают да порох, а теперь инсектицид смешивают. Вот там и подрабатывают. Пауки-то одолевают не на шутку.

— Работают, значит, дети?

— Да как у всех, и то уж хорошо, что работу нашли, на мои два сорок в месяц, что город платит, сильно не зажиреешь. На воду, да на электричество, да на уборку песка, считай, рубль в месяц уходит, на остальное и живём.

Когда он выходит, она протягивает ему половину простыни вместо нормального полотенца.

— Галина, а курить-то можно у тебя? — он берёт сигареты.

— Можно, — женщина вскакивает и достаёт откуда-то с полки жестяную баночку-пепельницу. — Кури. А я сейчас закончу, и есть будем, — и тут она замирает, оглядывает его внимательно. — Ишь как тебя покромсало-то.

И вправду, у Андрея Николаевича много отметин на коже, у него и Наталья тоже не раз интересовалась: откуда у горного инженера столько шрамов? И он отвечал жене почти без вранья, что две трети шрамов у него с детства. А Галя, продолжая его рассматривать, кивает на левую руку:

— Рука у тебя вон белая, это варан укусил?

— Да нет, это дарги, паскуды, — глянув на руку, вспоминает Горохов. — Чуть не убили тогда, повезло, что доктор хороший попался.

— Значит, ты и с даргами виделся?

— Ну а как их в степи миновать?

Горохов закуривает и через проём оглядывает маленькую комнатёнку с кроватью и узкой шконкой, видит две большие бочки.

— Галя, а это там, в бочках, у тебя паштет?

— Ой, да откуда… Паштет! Лузга это; сеть ставлю на своём участке, так две трети того, что ловится, — это черняха.

«Лузга», «черняха» — это название сорной мелкой саранчи; она более тёмная, чем саранча настоящая, протеина в ней раза в два меньше, а жира и вообще почти нет. Чистить её нет смысла, её просто измельчают и сушат; её тоже можно