по прихоти чиновников, непонятно на каких основаниях приравнявших институт к учебным заведениям, вынуждена отвлекаться от серьёзных и важных дел, например, зарабатывания денег, на эту бестолковую и никому не нужную возню, и мечтает скорее с ней закончить. Институтские сотрудники понимающе соглашались и садились в кресло без особых возражений, а мы с Эммой потом использовали перерывы не только для отдыха, но иногда просто чтобы отсмеяться.

Забегая вперёд, честно скажу, что прокатывало такое не со всеми, но со всеми оно и не требовалось. Институтские начальники и целители, как и чины секретного отделения, имевшие кто большее, кто меньшее представление о лечебнице доктора Дёмина и том, с чем именно туда попадают, проходили обследование вполне добровольно, запудривать мозги приходилось в основном всяческим ассистентам, помощникам, архивистам и библиотекарям, да немногочисленным уникумам, специализирующимся на предсказаниях будущего, работах с вероятностями, уж не знаю, что тут под этим подразумевалось, и прочих не приносящих дохода занятиях, которые, как ни странно, почему-то считались в институте перспективными и многообещающими. В общем, директорская хитрость вполне работала, и морально давить на строптивых сотрудников Михайловского института коллежскому регистратору Елисееву пока не приходилось, поскольку особой строптивости никто не проявлял. Да не больно-то и хотелось, откровенно говоря…

Само обследование, в плане его результатов, нас тоже удовлетворяло. Похоже было, что все склонные к умственным и душевным расстройствам в Косино уже попали, и на нашу долю таких не осталось. По крайней мере, пока не попадались. Так что после первых дней обследования мы с дворянином Елисеевым стали наши основные институтские занятия чередовать — день с Эммой осматривали подчинённых Кривулина, день сидели над приведением в порядок наследия Хвалынцева, и оба этих дела не так быстро, зато неотвратимо продвигались к своему завершению, хотя, конечно, Эмма явно должна была управиться раньше нас. Ну и ладно, не наперегонки бежим, в конце концов.

С молчаливого согласия директора, работу с осмотром сотрудников и работников института Эмма обычно прекращала за час-полтора до окончания рабочего дня. К тому же времени и тёзка сдавал бумаги в секретное отделение, после чего отправлялся к Эмме и остаток дня мы проводили у неё в комнате отдыха. Хорошо проводили, чего уж там говорить, приятно. И да, с Эммой я, как мы с тёзкой условились, поговорил. Нет, впрямую интересоваться Волосовой я не стал, зашёл с другой стороны — в одну из встреч отметил, как в этой её комнате чисто, после чего мне пришлось выслушать очередные жалобы на Чадского. Оказывается, институтский жандарм какое-то время назад завёл новый порядок уборки помещений, и чистоту в нашем любовном гнёздышке наводила уборщица под надзором кого-то из чинов секретного отделения, другие люди в это время в комнату не допускались, а после уборки дверь запирали на ключ, который жандарм уносил с собой. Понятно, что это был второй ключ, первым пользовалась сама Эмма. То есть доступа в комнату Волосова не имела, а потому и разместить отраву здесь не могла. Что помощница никогда не подаёт Эмме прохладительные напитки, а чай и кофе наша подруга употребляет исключительно в столовой, я и так знал, так что наши с тёзкой опасения выглядели напрасными, и повода открыть Эмме некоторые тайные стороны жизни Юлии Дмитриевны мы пока не видели.

Тут, однако, в наших отношениях стали проявляться другие сложности — ни с того ни с сего Эмму обуяла новая волна интереса к моему миру и моей в нём жизни. Ну то есть, не то чтобы прямо на пустом месте, нет, спросила однажды, как у нас обстоит с лечением душевнобольных, и пошло-поехало… Я рассказал всё, что мне было известно, её поразило, что человек, в общем-то от этой сферы далёкий, так много о ней знает, пришлось объяснять, что такое жизнь в информационном мире, а там с одной темы на другую, потом на третью и так далее. Первое время даже самому любопытно было следить за этими переходами, иной раз удивляясь извилистым путям прохождения мыслей, заставлявшим Эмму интересоваться, к примеру, морской торговлей после серии вопросов о практикуемых в моём мире разновидностях диетического питания. Тут, правда, всё было логично — я сказал, что диета, например, при сахарном диабете рекомендует исключить употребление бананов, вот Эмма и удивилась, насколько распространено у нас поедание этих самых фруктов, и стала выспрашивать, откуда они в России вообще берутся, да ещё и в таких количествах, что даже в диетических рекомендациях упоминаются, если произрастать здесь не могут. Пришлось, сами понимаете, объяснять. Думаете, объяснил и всё? Ага, как же! Эмма немедленно захотела узнать, что и откуда ещё привозят морем в Россию, что и куда по морям отправляет сама Россия, а там пошли вопросы о морском пассажирском сообщении, потом о пассажирских авиаперевозках, как-то само собой её интерес переместился на особенности продажи билетов на транспорт…

Мне, как я уже говорил, воспоминания о потерянном своём мире радости не добавляют, но Эмма, сама того, надо думать, не желая, задела тут моё самое больное место. Всё-таки, живя в теле человека, привычного к местным бытовым условиям, я совершенно не переживал по поводу потребительских свойств здешней туалетной бумаги или отсутствия кондиционеров. А вот когда начались расспросы про искусство, мне стало просто не по себе. Нет, мысли о том, что я теперь буду жить без возможности читать, смотреть и слушать что хочу и когда хочу, терзали меня и раньше, но теперь к ним добавилась ещё одна неприятность. Если ту же музыку тёзке я мог мысленно прокрутить, то передать её Эмме уже не получалось, даже не знаю, по какой причине. А рассказывать о музыке собеседнику, который её никогда не слышал и услышать не может… Ну, знаете, наверняка есть и более бесполезные занятия, но их ещё надо поискать, хорошо так поискать, долго, старательно и скорее всего безуспешно.

В общем, единственным средством прекращать такие сеансы вопросов и ответов для меня оставались решительные и внешне неспровоцированные приступы к телу подруги, а это постепенно стало напрягать Эмму. И к чему такое могло привести, я не хотел и думать…

Глава 30

Далеко, но не надолго

В общем, подумал я, подумал, да и не стал говорить Эмме, что эти её расспросы о моём мире мне не особо приятны, и потому неплохо бы их если не вообще отменить, то хотя бы существенно ограничить. Почему не стал? Ну как, во-первых, потому что как-то не очень это прилично для мужчины — перекладывать решение своих