Как следует вымыла его в служебном кафетерии и избавилась от него до вашего появления.

— И где же он находится?

— Я положила его на место.

— На кухню, где хранятся все ножи?

— Да.

— В отеле около пяти сотен таких ножей, — в отчаянии произнес Эрленд. — Как прикажете его искать?

— Можете начать с ресторана, — посоветовала Осп.

— С ресторана?

— Наверняка им сейчас кто-нибудь пользуется.

34

Эрленд передал Осп в руки Элинборг и других полицейских и поспешил наверх за Евой Линд, ждавшей его в номере. Он вставил пластиковую карту в щель замка, распахнул дверь и увидел, что Ева Линд открыла настежь окно и, сидя на подоконнике, смотрит, как снег падает на землю несколькими этажами ниже.

— Ева, — тихо окликнул ее Эрленд.

Она что-то ответила, но он не расслышал.

— Пойдем, дорогая, — сказал он, тихонько приближаясь к ней.

— Кажется, что так легко это сделать, — проговорила Ева Линд.

— Ева, пойдем, — ласково позвал Эрленд. — Пойдем домой.

Она обернулась и посмотрела на него, потом кивнула.

— Надо идти, — еле слышно сказала она, спрыгнула на пол и закрыла окно.

Эрленд подошел к дочери и поцеловал ее в лоб.

— Как ты думаешь, я украл у вас детство, Ева? — тихо спросил он.

— Что?

— Так, ничего.

Он долго смотрел ей в глаза. Иногда он видел в них белых лебедей.

Но сейчас они были черными.

В лифте у Эрленда зазвонил телефон. Он сразу же узнал голос.

— Я только хотела пожелать вам счастливого Рождества, — прошептала Вальгерд в трубку.

— И вам того же, — ответил Эрленд. — Счастливого Рождества.

Когда они спустились в вестибюль, Эрленд заглянул в ресторан, переполненный иностранными туристами, которые брали праздничное угощение в буфете и болтали одновременно на всевозможных языках, так что радостный гам разливался по всему первому этажу. Эрленд никак не мог избавиться от мысли, что кто-то из них держит сейчас в руке орудие убийства.

Он сообщил старшему администратору, что, возможно, Розант подослал к нему женщину, с которой он провел ночь и которая потом потребовала оплаты. Администратор ответил, что и сам подозревал нечто подобное. Он уже доложил владельцам гостиницы о самоуправстве директора и метрдотеля, но не знал, что они намерены предпринять.

Эрленд заметил, как директор изумленно разглядывает Еву Линд издалека. Следователь решил притвориться, будто не видит его, но толстяк на удивление шустро преградил им путь.

— Я лишь хотел поблагодарить вас. Вы, разумеется, не должны платить за проживание в отеле!

— Я уже заплатил, — ответил Эрленд. — Будьте здоровы.

— А что с Генри Уопшотом? — спросил директор, следуя за ним по пятам. — Что вы с ним сделаете?

Эрленд остановился. Ева Линд, которую он держал за руку, взглянула на директора пустыми глазами.

— Мы отошлем его британцам. Что-то еще?

Толстяк в нерешительности переминался с ноги на ногу.

— Вы намерены что-либо предпринять в связи с тем, что горничная ввела вас в заблуждение относительно командированных?

Эрленд чуть заметно ухмыльнулся.

— Вас это беспокоит? — спросил он.

— Это ведь ложь!

Эрленд обнял Еву за плечи, и они направились к выходу.

— Посмотрим, — бросил следователь.

Пока они пересекали вестибюль, Эрленд заметил, что люди останавливаются и растерянно оглядываются по сторонам. Слащавые американские рождественские песенки стихли, и Эрленд порадовался в душе. Похоже, старший администратор внял его пожеланиям и поменял музыку, доносившуюся из громкоговорителей. Он вспомнил о непроданных пластинках Гудлауга. Эрленд спросил Стефанию, где, по ее мнению, они могут храниться, но она не знала. Не могла даже вообразить, где брат мог их спрятать, и не особенно надеялась, что они когда-нибудь найдутся.

Постепенно шум в ресторане стих. Гости удивленно переглядывались и запрокидывали головы, пытаясь определить, откуда исходит это восхитительное ангельское пение, ласкающее слух. Официанты замерли, прислушиваясь к музыке. Точно само время на мгновение остановилось.

Эрленд и Ева Линд вышли из отеля. Эрленд напевал про себя псалом, так замечательно исполненный юным Гудлаугом, всей душой откликаясь на страстную мольбу в голосе мальчика.

«Отче, зажги во мне огонек жизни на миг…»

Арнальдур Индридасон

Черные небеса

1

Он достал кожаную маску из пластикового пакета. Получилось не так, как он задумывал; на самом деле, это была немного неудачная работа. Но она послужит своей цели.

Больше всего он боялся столкнуться по дороге с полицейским, но в тот раз никто не обратил на него никакого внимания. В дополнение к маске в пластиковом пакете находились две бутылки из-под государственной лицензии, а также достаточно тяжелый молоток и металлический шип, купленные в магазине «Сделай сам».

Материалы для маски были приобретены накануне у оптовика, который импортировал кожу и шкуры. Поскольку он точно знал, что ему нужно, у него не возникло проблем с приобретением необходимой кожи, ниток и прочной клиновидной иглы. Он постарался заранее побриться и надел наименее поношенную одежду, которая у него была.

На самом деле, было мало опасности, что он привлечет нежелательное внимание, поскольку было раннее утро и вокруг почти не было ни души. Опустив голову и стараясь не попадаться на глаза прохожим, он подошел к деревянному дому на Греттисгата, где поспешно спустился по ступенькам в подвал, открыл дверь и проскользнул внутрь, аккуратно закрыв ее за собой.

Оказавшись внутри, он остановился в полумраке, хотя к этому времени настолько хорошо знал планировку квартиры, что мог ориентироваться в ней в кромешной темноте. Квартира была небольшой: справа от холла был туалет без окон, а кухня находилась на той же стороне с большим окном, выходящим в сад за домом, который он накрыл толстым одеялом. Прямо напротив кухни находилась гостиная, а рядом с ней — дверь в спальню. Окно гостиной выходило на улицу, но было задернуто тяжелыми шторами. Пока что он бросил только один быстрый взгляд в спальню, в которой было единственное окно, расположенное высоко в стене и затемненное мусорным мешком.

Вместо того, чтобы включить свет, он нащупал огарок свечи, который держал на полке в прихожей, и зажег его спичкой, прежде чем последовать за его жутким светом в гостиную. Он слышал приглушенные крики, доносившиеся от старика, привязанного к стулу со связанными за спиной руками и кляпом во рту. Стараясь, чтобы никто не видел его лица, особенно глаз, он положил сумку на стол и достал молоток, маску, шип и бутылки. Затем он сорвал печать с бреннив и начал жадно глотать тепловатый спирт, который уже давно перестал обжигать ему горло.

Затем он поставил бутылку на стол