пословице методы булевой алгебры, то «плохие дороги» можно отбросить, как избыточное и проистекающее из первого.

— Булевая алгебра? Что это?

— Раздел математики, позволяющий анализировать и упрощать или оптимизировать логические схемы…

Через час интервью завершилось.

Мы его перечитали. Несколько раз. Поправляя.

И уже прощаясь, я предложил Суворину, если он переживет это интервью, напечатать еще и фельетон. На литературу. Но не связывая его никак с интервью.

— Боже-боже… — покачал он головой, когда его прочитал. — Это все так страшно…

— Вы боитесь? — наигранно удивился я. — Мне казалось, что вы любите провоцировать общество и всякие скандалы.

— Разумеется. Потому и говорю — это все страшно интересно…

[1] Клистир — это старое название клизмы, а «пожарный клистир» — это клизма с каким-нибудь жгучим наполнителем. Автор взял эти терапевтические методы из Швейка, там как раз главному герою от ревматизма ног прописали среди прочего пожарный клистир.

Часть 2

Глава 5

20 июля 1892 года. Санкт-Петербург

Салон графини Клейнмихель по средам собирал цвет столичного общества. Но сегодня в нем царило такое оживление и нервное возбуждение, что оно скорее подходило не великосветскому салону, а бирже в день краха.

— Вы читали интервью Жоржа? — спрашивала всех молоденькая княжна, с каким-то щенячьим восторгом в глаза. — Это так смело! Я в полном восхищении!

— Это все верх бестактности, — возразил ей мужчина в годах, — Великий князь забылся и увлекся. Видимо, от столичной жары у него случился удар.

— Бестактности⁈ Вы удивительно обходительны! Это совершенно неслыханная выходка! Он называл всех либералов дрожащими осиновыми листиками, которые не хотят бороться за свое отечество! Это же форменная клевета!

— Он не назвал имен, — возразил ему молодой дворянин во флотском мундире. — И говорил не обо всех, а о некоторых представителях.

— Это не важно!

— Разве? Если речь не о вас, то чего вы кипятитесь?

— Это же оскорбление!

— Вы всегда можете потребовать от Георгия Александровича сатисфакции, — хохотнув, произнес тот самый пехотный капитан, который присутствовал на приеме у Владимира Александровича, при демонстрации со стрельбой из револьвера.

— Что? — опешил оскорбленный.

— Мне даже кажется, что его императорское высочество специально дал это интервью, дабы поупражняться в стрельбе. Да-с, господа. Шесть карт пробил шестью выстрелами от бедра с пятнадцати шагов да с разворота буквально за считаные секунды. Это надо было видеть! Рассказали бы — ни в жизнь не поверил.

— Вы думаете, что это все провокация для дуэлей? — равнодушно спросила хозяйка салона.

— Кто знает? — пожал капитан плечами. — Но как бы у нас в столице листопад не начался прежде осени.

— Студенты будут в бешенстве, — заметила одна зрелая дама. — А среди них, как говорят злые языки, полно всякого рода бомбистов да карбонариев.

— Вы видели его казаков? — спросил молодой поручик.

— О! Они бесподобны! — хохотнул все тот же пехотный капитан. — Сам Георгий Александрович заявил, что выбирал их по улыбке.

— По улыбке? — удивилась хозяйка салона.

— Чем кошмарнее, тем лучше.

— Говорят, что секретарь Суворина до сих пор вздрагивает, когда ему кто-то улыбается. — добавил поручик.

— Все это пустые шутки, господа, — отмахнулся моряк. — Он набирал себе опытных бойцов, прошедших через многое. А улыбки — просто приятное дополнение. Вы разве не слышали эту историю про разбойников?

— Какую? — спросила молодая княжна.

— Его императорское высочество как-то в горах во время конной прогулки встретил группу разбойников. Ну и перестрелял их, как куропаток со своими казаками. А они кому-то две тысячи империалов везли. Шума было…

— А шум-то почему?

— По слухам, чиновник, которому взятку эту везли, сам Марии Федоровне и нажаловался.

— И что же?

— Преставился, — сказал моряк и перекрестился. — Уж не знаю, что там конкретно произошло, но ее императорское величество не оценила наглости. Равно как и генерал Шереметев.

— Какая прелесть! — воскликнула молодая княжна и захлопала в ладоши.

— Зря вы так веселитесь, господа. — продолжил молчать мужчина в годах. — Великий князь спустился с гор совершенно диким. Будьте уверены — мы еще с вами наплачемся от него.

— Но разве он в чем-то погрешил против истины в своем интервью? — спросила зрелая дама. — Это ведь многие хотели сказать и даже говорили, но приватно.

— Я слышал, что государь страшно гневается, — возразил ей мужчина в годах, — и уже вызвал сына для объяснений. Обойдется или нет…

— Вздор! — перебила его хозяйка салона. — Мои люди на яхте сообщили уже, что Александр Александрович хоть и разозлился поначалу, но позже отошел и даже посмеялся, потешаясь над «пожарным клистиром для раненных словом» и прочими остротами сына. Мария Федоровна так и вообще — сияла.

— А Владимир Александрович? — поинтересовался этот мужчина в годах. — Как он отреагировал?

— Возмутился тем, что Георгий Александрович устроил словесные стрельбы, не поставив в известность ГАУ и Генеральный штаб. И распорядился запросить лечебницы столицы о наличии у них огненных клистиров в достаточном количестве. И готовы ли они к наплыву тяжелораненых словом.

В зале прыснул смех.

— Ну а что вы хотели, господа? Здесь его императорское высочество действовал в интересах своего дяди. Мне даже шепнули на ушко, будто он таким образом сглаживает неловкости за конфуз с тем пари.

Так и болтали.

Не только здесь, но и буквально в каждом месте столицы. Даже в кабаках обсуждали это интервью, которое легонько всколыхнуло российское общество.

Либералы, конечно, скрипели зубами и топали ножками.

Но не все.

Часть задумалась.

Те же, что все же пыхтели и злились на Георгия Александровича, истекали ядом очень аккуратно. Публичные наезды на сына императора могли закончиться очень печально. Тем более что он действительно не назвал ни одного имени. Просто высмеивал явление.

* * *

Я же, пока салоны кипели, воздержался от их посещения. И занимался делами.

— У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба, — хохотнул я, ступив из пролетки прямо в лужу. Неудачно вышло. Но, да и черт с ним.

Не забрызгался — уже хлеб.

Хотя, конечно, сапоги потеряли идеальный блеск. Но ничего не поделать — два дня шел дождь и сейчас город буквально «плавал» — брусчатка-то была не