морской базой, где «все части, в том числе Полиция и гражданские ея чиновники», находились в ведении Главного командира флота и портов Чёрного моря. Офицеры флота принадлежали к привилегированному сословию, имели высокий социальный статус и влияние в городе. Полиция, особенно её нижние чины, занимала более низкое положение в социальной иерархии. Всё это привело к тому, что морские офицеры для полиции были де-факто персонами неприкасаемыми.

* * *

Из будущего в 1977-й, чтобы стать музыкантом. Новинка от А. Яманова о попаданце в СССР. Скучно не будет. Музыка, душевность, молодость и лучшая эпоха нашей страны. https://author.today/work/600991

Глава 16

Турбулентность

Когда Мирский в тишине штабного кабинета отчитывался перед адмиралом Новицким, огромный кран на палубе авиаматки, завывая лебёдками, нежно, словно кормилица младенца, опускал на длинные пологие волны Чёрного моря летающую лодку М-15 с бортовым номером 26.

До места назначения оставалось ещё больше ста морских миль, но гидроплан с полным баком уже был вполне способен долететь до побережья и вернуться обратно. Когда немецкая «стальная акула» уже рыскала где-то у побережья, принюхиваясь к запаху добычи, ждать и бездействовать было мучительно, неправильно, и Стаховский приказал готовиться к первому вылету.

Над палубой авиаматки, застывшей посреди лазурного безмолвия, парили вездесущие бакланы, раздавался грохот лебёдок и зычные команды с морскими загибами, витал терпкий дух касторового масла и бензина — благовония новой эпохи.

Подготовка самолёта напоминала мистический ритуал — с осторожными прикосновениями и пассами, с внимательным изучением какой-то детали, как самурай разглядывает цветок сакуры, и даже с коленопреклонением, когда требовалось заглянуть под крыло или под брюхо гидроплана. Механики с бухгалтерской дотошностью проверяли каждую мелочь, ощупывали грубыми пальцами тонкие стальные тросики — нервную систему этой деревянной птицы; пробовали на прочность натянутые расчалки, похожие на струны арфы.

Гидростатические глубинные бомбы конструкции капитана II ранга Аверкиева, чёрные и гладкие цилиндры с острым носом, осторожно нанизывались на стальные штыри и подвешивались по обе стороны от стрелка. Пулемёт «Максим» кормили длинной лентой патронов, хищно поблёскивающие на солнце.

Сердце М-15 — двигатель Hispano Suiza — отозвался на проверку басовито и уверенно, выплюнул облачко сизого дыма, кашлянул, словно проснувшийся зверь, и наполнил воздух густым, масляным басом. Сначала робкий, потом всё более настырный, его рокот расправлялся над водой, как невидимое знамя, поспешно, жадно, с надрывом и упоением рвущегося вперёд зверя, спрятанного в недрах неказистого корпуса, похожего на ведро.

Незадолго до всей этой суеты Василису общими усилиям превратили из девушки в воздушную амазонку. На неё натянули тяжёлый кожаный реглан, самый маленький из найденных баталером, пахнущий дублёной шкурой и приключениями. Поверх причёски легла тугая шнуровка шлема, скрывшая волосы, а широкие очки-консервы превратили её лицо в маску загадочного инсектоида. Роскошный шёлковый шарф, чтобы не натереть шею о грубую кожу, неизвестно как попавшие на корабль чакчиры с высокими сапогами на шнуровке для верховой езды и перчатки с раструбами довершили облик, хотя здорово снизили подвижность, но выбирать было не из чего.

Поручик Северский, руководивший преображением Стрешневой, стоя у леера, смотрел на гидроплан взглядом, полным бессильной зависти. Он сам жаждал взмыть ввысь с этой удивительной женщиной, но у поручика был свой штатный бортстрелок, чья кислая физиономия усиливала меланхолию Жоржа.

Стаховский дал газ. М-15 встрепенулся, побежал по воде, взбивая каскады солёных брызг, на мгновение затмивших весь белый свет радужным веером. Несколько секунд «езды по булыжникам» — и тяжесть воды отпустила деревянное брюхо. Море, только что находившееся на расстоянии протянутой руки, стремительно проваливалось вниз, превращаясь в бескрайнее полотнище мятого синего шёлка. Летнее тепло мгновенно сменилось пронзительным, по-осеннему зябким ветром, жадно забиравщимся в каждую свободную щель одежды, напоминая о том, что небо не любит неженок.

Василиса погладила борт кабины и сквозь толстые перчатки почувствовала, как подрагивает живое дерево и натянутое полотно. Этот самолёт не был машиной в привычном понимании человека двадцать первого века. Он был хрупким стрекочущим насекомым, сшитым из фанеры и дерзости, которое каким-то чудом держалось над морской бездной.

Для подавляющего большинства людей будущего столетия воздушный полёт — стерильная процедура: мягкое кресло, иллюминатор-телевизор и мерный неслышный гул двигателей за звуконепроницаемой обшивкой. Здесь же небо наваливалось на дерзнувших подняться в воздух всей своей первобытной, грубой, натуральной жестокостью.

Сразу после взлёта, при наборе высоты, гидроплан попал в зону турбулентности. Теперь ветер не просто дул — он бил, пытался вырвать Василису из кресла стрелка, как чужеродную деталь, тянул в расчалках и тросах высокую, тоскливую ноту, похожую на крик умирающей чайки. Всю конструкцию гидроплана так швыряло и трясло, что Василиса почувствовала себя песчинкой, зажатой в кулаке великана.

Ни парашютная свобода падения, ни атмосферная левитация дельтаплана не создавали столь пугающего ощущения уязвимости. Ветер, союзник дельтапланеристов и враг парашютистов, здесь был чем-то третьим: не помощником и не противником, а безразличной, дикой силой, которая не собиралась ни помогать, ни покоряться.

На дельтаплане Василиса воспринимала возню воздушной стихии под крылом, как упругую, послушную, почти дружелюбную. Для парашюта она была колесом фортуны: куда понесёт — так тебе и надо, человеку оставалось только положиться на волю Божью и молиться. Но гидроплан упрямо не доверял ветру. Он штурмовал воздушную стихию, как крепостную стену, продирался сквозь неё, как маленький пароход через штормовую волну, ломился, словно кабан через ельник — с хрустом, с натугой, с отчаянным желанием не быть остановленным.

Когда они со Стаховским первый раз летали над бухтой Севастополя (весьма недолго и невысоко), воздух показался ей там всего лишь неровной извилистой дорогой, а сейчас этот путь словно ускользал из-под ног, рассыпался, как мост из гнилых досок. Ей казалось, что гидроплан ухватили невидимые руки гиганта, и тот резвится со своей хрупкой игрушкой.

Каждый срыв в воздушную яму длился томительно долго, в него успевали поместиться и молитва, и проклятие, и раскаяние, и безумный, жадный восторг жизни, когда тело, утратившее весомость, вновь обретало его и движок тянул стрекозу обратно к Солнцу.

Мир потерял устойчивость. Горизонт, этот вечный бухгалтер мироздания, который аккуратно делит вселенную на небо и море, сошёл с ума и пустился в пляс: он то громадился, то валился набок, то вовсе исчезал, уступая место хаосу из серо-синих полос, бликов, туч, брызг света и мутной пустоты. Море внизу уже не было гладью — оно напоминало огромную, скомканную звериную шкуру, по которой пробегает судорога. Чёрное море ежеминутно меняло облик, прикидываясь то чешуёй исполинской рыбы, то складками тёмного атласа, то