class="p1">Я мог бы ответить: «Я убью его». Но у меня нет права. Нет права обещать. Нет права хотеть. Нет права вообще смотреть на неё. Я цербер. Я ошейник. Я намордник. Всё, что я могу, это помнить запах её волос и знать, что через пять часов чужой мужчина будет вдыхать его вместо меня.

— У меня нет выбора, Эля.

— Удобно. Очень удобно быть рабом. Можно ни за что не отвечать.

Она отошла к кровати и села. Руки сложила на коленях. Белое платье, то самое, в котором он впервые увидел её. Он помнил тот день: её втолкнули в подвал, она смотрела на него с ужасом и отвращением. «Это животное будет жить со мной?» Теперь она не спрашивала. Она знала ответ.

— В три я начну одеваться, — сказала она. — Придёшь помочь.

— Это не входит в мои обязанности.

— Теперь входит. Я приказываю.

Она впервые за утро посмотрела ему прямо в глаза. И Герман увидел: не только ярость. Не только страх. Что-то ещё. Что-то, чему он не знал названия. Или не хотел знать.

— Будет исполнено.

_____

Три часа дня. Эля стояла перед зеркалом.

Она достала два платья, серебристо-серое, наглухо закрытое, и белое, простое. Держала оба перед собой, переводя взгляд с одного на другое. Герман стоял у двери и ждал.

— Иди сюда, — сказала она, не оборачиваясь.

Он подошёл. Встал за её спиной. В зеркале отражение: она в белой сорочке, он тёмная глыба с металлом на лице. Красавица и чудовище. Старая сказка. Только в сказках чудовище в конце превращается в принца, а здесь наоборот.

— Какое?

— Что «какое»?

— Платье, — она раздражённо тряхнула обоими. — Какое выбрать?

Герман смотрел на серебристо-серое. Глухое. Закрытое воротом до подбородка. Длинные рукава. Ни клочка кожи, кроме лица и кистей. Потом на белое. Открытая шея. Тонкие бретели.

— Серое, — сказал он.

— Почему?

Потому что он не увидит твоей кожи. Потому что ему будет сложнее целовать твои плечи. Потому что я не вынесу, если его губы коснутся тебя там, где я даже смотреть не смею.

— Оно плотнее. Холодно сегодня.

Эля хмыкнула. Отложила серое. Взяла белое.

— Я выберу это. Назло тебе.

Она надела платье и повернулась спиной:

— Застегни.

Он подошёл. Поднял руки. Перчатки сделали пальцы неповоротливыми, он возился с каждой пуговицей. Крошечные, перламутровые, они выскальзывали. Его пальцы дрожали. Он ненавидел себя за эту дрожь.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Нет.

— Дрожишь. Я чувствую через ткань.

Эля повернулась. Его руки всё ещё держали пуговицы. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела. Запах, мыло, ромашка, что-то тёплое, живое. Её дыхание касалось его шеи над ошейником, единственного открытого участка кожи.

— Скажи, — прошептала она. — Что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Когда знаешь, что через час чужой мужчина будет трогать меня?

Я чувствую, как ошейник предупреждающе нагревается. Я чувствую, как намордник впивается в щёки. Я чувствую, как мои руки хотят сломать эти пуговицы, сорвать платье, закутать тебя в одеяло и унести отсюда. Я чувствую, что моё дыхание стало частым, как перед боем. Я чувствую, что если этот человек коснётся тебя, я, несмотря на приказ, на разряд, на смерть, разорву ему глотку зубами через намордник.

Я чувствую, что ты моя. Не по праву. Не по приказу. Просто моя.

— Ничего, — сказал он. — Я не чувствую ничего, что имело бы значение.

Эля выдохнула. Её глаза потухли.

— Убирайся. Жди в коридоре. Я закончу сама.

Он вышел. За дверью прижался лбом к холодной стене и стоял так, пока сердце не замедлилось.

_____

Ровно в четыре к воротам подъехал чёрный автомобиль.

Герман видел его из окна коридора. Лакированный бок, эмблема Клана, змея, кусающая хвост. Из машины вышел мужчина. Высокий, светловолосый, в дорогом пальто. Он не спешил. Он знал, что его ждут. Он оглядел фасад особняка с лёгкой усмешкой хозяина, который приехал осматривать новые владения.

Вот он. Тот, кто будет целовать её. Тот, кто будет спать в её постели. Тот, кто будет иметь право касаться её везде. Везде.

Герман спустился в холл и встал у двери. Его место. Его пост. Когда Романов поднялся на крыльцо, Герман заступил дорогу, ровно на секунду. Достаточно, чтобы их глаза встретились.

Романов посмотрел на намордник. Усмешка стала шире.

— А, цербер. Наслышан, — голос мягкий, ласковый, как у человека, разговаривающего с животным. — Красивая игрушка у Клана. Не больно носить?

Герман молчал.

— Не отвечаешь. Понимаю. Дрессировка, — Романов шагнул ближе и хлопнул его по плечу. Фамильярно, как хлопают прислугу. — Не бойся, пёс. Я не обижу твою принцессу. Я её осчастливлю.

Он прошёл внутрь. От него пахло дорогим табаком, кожей и чем-то сладким. Женские духи. Чужие. Свежие.

Он ехал от другой женщины. К моей. Он ехал к моей от другой.

Герман закрыл дверь и последовал за ним.

_____

Гостиная. Камин. Эля в кресле.

Когда Романов вошёл, она встала. Медленно. Слишком прямо. Как заводная кукла, которую дёрнули за ниточку. Герман видел, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих подлокотник.

— Эльвира, — Романов поклонился. — Вы стали ещё прекраснее.

— Александр Владимирович.

Он подошёл. Взял её руку. Поднёс к губам. Поцеловал, долго, на секунду дольше приличий. Герман смотрел. Ошейник молчал.

— Вы похудели. Вас плохо кормят? — он не отпускал её руку. Его большой палец поглаживал костяшки.

— Я в порядке.

— Надеюсь, цербер не слишком докучает? — Романов кивнул в сторону Германа, даже не обернувшись. — Эти звери могут быть навязчивыми. Особенно с молодыми девушками.

Эля высвободила руку.

— Он выполняет свою работу.

— О, я уверен, — Романов наконец обернулся к Герману. — Принеси чай. Быстро.

Приказ. Как собаке. Герман не двинулся, чай уже вносил слуга. Романов пожал плечами и сел напротив Эли.

Чай пили в молчании. Эля смотрела в чашку. Романов смотрел на неё. Герман смотрел на часы. Стрелка ползла. Каждая минута была длиной в час.

После чая Романов попросил показать дом. «Всё, — сказал он. — Я хочу видеть всё, что станет моим».

Они шли по коридорам. Романов рядом с Элей, слишком близко. Герман в трёх шагах позади. Он видел, как Романов кладёт руку на её талию, «помогая пройти в дверь». Видел, как его пальцы задерживаются на её спине. Видел, как Эля каменеет от каждого прикосновения.

_____

В спальне Романов остановился у окна. Провёл пальцем по подоконнику.

— Чисто. Хорошо. Слуги стараются.

Он подошёл к платяному шкафу. Открыл. Достал одно из платьев, тёмно-синее, шёлковое. Поднёс к лицу. Вдохнул.

— Ваш запах. Лаванда. Очень аппетитно.

Эля стояла посреди комнаты. Руки вдоль тела. Лицо белое.

Романов повесил платье обратно