шёлковой перегородке. Будто хотел что-то добавить, но передумал.

Эля спрыгнула с подоконника и подошла к столу. Два стакана уже стояли там, Марта принесла их утром вместе с чайником, заваркой и сахарницей. Это тоже стало частью ритуала: чайник, два стакана, никаких вопросов. Марта больше не спрашивала зачем. Просто приносила. Просто ставила на стол и уходила, пряча понимающую улыбку в уголках губ.

— Будешь чай? — спросила Эля.

— Сейчас?

— Да. Сейчас. На завтрак. Ты вообще ешь что-нибудь на завтрак?

— Я не завтракаю.

— А чай пьёшь. Я видела.

Он помолчал. Она уже научилась распознавать эти паузы, они означали, что он думает. Не над ответом, над тем, стоит ли отвечать вообще. И каждый раз, когда он всё-таки отвечал, это была маленькая победа.

— Пью, — сказал он наконец. — С недавних пор.

Он вышел из-за ширмы. В утреннем свете он выглядел иначе, не таким мрачным, как в темноте. Его водолазка была всё такой же чёрной, намордник всё так же блестел сталью, но в глазах над металлом было что-то почти человеческое. Усталость? Любопытство? Она всё ещё не могла расшифровать его взгляд до конца. Но она знала: он больше не пустой. Давно уже не пустой.

Эля налила чай. Один стакан себе. Второй ему. Пар поднимался над гранёным стеклом, и в этом паре было что-то почти умиротворяющее. Она села на кровать, обхватив стакан обеими ладонями. Он остался стоять у стола.

— Садись, — сказала она.

— Здесь нет второго стула.

— Садись на кровать.

Пауза. Затем он медленно опустился на край кровати, на максимально возможном расстоянии от неё, насколько позволяла мебель. Имплант пискнул, проверяя расстояние. Не критично.

— Горячий, — сказал он, сделав глоток через прорезь в наморднике.

— Чай всегда горячий. Я тебе уже говорила.

— Ты говорила, что я обожгу язык.

— У тебя половина языка. Ты рискуешь оставшейся половиной.

— Я осторожен.

Они замолчали. За окном вороны дрались за верхнюю ветку. Внизу кто-то уронил ящик с вином, бутылки зазвенели, но не разбились. Охранник выругался сквозь зубы, и его голос эхом разнёсся по двору. Эля проводила взглядом птицу, которая сорвалась с дуба и полетела в сторону города. Свободная. Никем не купленная. Никому не принадлежащая.

— Ты знаешь, что делать завтра? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да. Стоять у двери. Смотреть. Если он попытается тронуть тебя, вмешаться.

— А если он просто будет разговаривать? Смотреть? Оценивать?

— Я буду стоять и ждать. Контракт разрешает вмешательство только при прямой угрозе. Разговор не угроза.

— Разговор тоже может быть угрозой. Ты же сам говорил, слова ранят.

— Говорил. Но контракт не считает слова угрозой. Контракт считает угрозой только физический контакт. Так что завтра, если он будет просто говорить, я ничего не смогу сделать.

Эля сжала стакан обеими руками. Чай обжигал ладони, но она не замечала. Она думала о Романове. О том, как он войдёт, как будет смотреть на неё, как начнёт говорить, мягко, вкрадчиво, с той особой интонацией, которой богатые мужчины говорят с вещами, которые собираются купить. Он будет улыбаться. Будет вежлив. Будет обходителен. Но за этой вежливостью она увидит то, что видела всегда: голод. Не к ней, к обладанию. К власти. К контролю над тем, что он считал своей собственностью.

— Тогда завтра я сама буду говорить, — сказала она, и её голос зазвенел льдом. — Я не буду молчать. Я не буду улыбаться. Я не буду играть роль послушной невесты. Если ему нужен товар, пусть получает товар с зубами.

— Ты можешь себе навредить.

— Мне плевать. Я устала бояться. Я устала ждать. Я устала быть жертвой. Завтра он увидит настоящую Элеонору Белозёрскую, а не ту куклу, которую ему обещали.

За ширмой повисла пауза. Долгая. Затем Герман сказал, тихо, но с той интонацией, которую она уже научилась различать среди всех его интонаций:

— Я запомню это.

— Что именно?

— «Настоящая Элеонора Белозёрская». Я хочу увидеть её.

Эля не нашлась, что ответить. Она просто сидела, смотрела на ворон и чувствовала, как внутри что-то растёт. Не страх. Не злость. Что-то другое. Что-то, похожее на гордость. На признание. Он хотел увидеть настоящую её. Не подопечную. Не актив. Не пленницу. Её. И от этого желания, такого простого, такого неожиданного, ей вдруг стало легче. Как будто кто-то впервые за долгое время посмотрел на неё и увидел человека.

— Тогда завтра ты её увидишь, — сказала она. — Обещаю.

_____

День тянулся медленно. Суета в доме то затихала, то вспыхивала с новой силой, приезжали и уезжали машины, грузчики таскали коробки, охрана проверяла окна. Марта принесла обед, потом убрала посуду. Эля почти не ела, кусок в горло не лез. Она пыталась читать, пыталась рисовать в своём блокноте, но мысли возвращались к одному и тому же: завтра. Завтра всё изменится. Завтра решится её судьба. И она будет не одна, рядом будет он. Пёс в наморднике. Цербер. Её враг и единственный союзник.

К вечеру суета улеглась.

Машины охраны уехали, они должны были вернуться завтра утром вместе с Романовым. Особняк снова погрузился в тишину, но это была другая тишина, не сонная, не кладбищенская, а напряжённая, как натянутая тетива. Все ждали.

_____

Марта поднялась в комнату Эли сразу после ужина. Она вошла с охапкой вещей, платье, бельё, какие-то баночки и склянки, полотенца, таз с горячей водой. И с выражением лица, которое Эля хорошо знала: так Марта выглядела, когда ей приказывали делать что-то, чего она не хотела, но не могла ослушаться.

— Госпожа, — сказала она, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной, будто боялась, что кто-то войдёт, — завтра важный день. Мне приказали подготовить вас. Тщательно. Очень тщательно.

— Я готова. Я вымылась. Я причесалась. Что ещё?

Марта тяжело вздохнула, глубоко, страдальчески, как вздыхают люди, которым предстоит сделать что-то глубоко неприятное. Она избегала смотреть Эле в глаза.

— Госпожа, вы простите меня. Вы простите меня, пожалуйста. Я не хочу этого делать. Мне приказали. Господин Романов прислал специальную инструкцию, список процедур, которым нужно подвергнуть невесту перед первой встречей. Я должна его выполнить. До последнего пункта. Иначе меня накажут. И вас тоже.

— Что за список? — голос Эли стал ледяным.

Марта достала из кармана фартука сложенный лист бумаги. Развернула его дрожащими пальцами. Бумага была дорогой, плотной, с водяными знаками Романовых, семейный герб, два скрещённых меча над раскрытой книгой. Пункты были написаны от руки, каллиграфическим почерком, и каждый звучал как приговор.

— Пункт первый, — зачитала Марта тихо, словно боялась, что стены услышат. — «Полное удаление волос с тела невесты. Зоны: ноги, подмышки, лобок. Инструмент: опасная бритва. Исполнитель: прислуга женского