если кто-нибудь обрадуется, заулыбается, он-то тебе и нужен. Потому что с этой крыши виден весь город, и он тянется к полям, а поля тянутся за край земли, и река блестит, и утреннее озеро, и птицы поют на деревьях под тобой, и тебя овевает самый лучший весенний ветер. Даже чего-нибудь одного довольно, чтобы весной на заре человек с радостью забрался хоть на флюгер. Это — час великих свершений, дай только случай…"*

По ту сторону уловила глухое сопение.

— Денис, — робко позвала его. — Денис... Дэни.

— А? — он смешно и даже мило причмокнул. — Я тут, — зевнул. — Как ты меня сейчас назвала?

— Дэни, — неуверенно повторила и закусила губу. Это вышло самой собой, по наитию.

— Хм, меня папа так называл. В детстве. Когда еще не вымахал с него ростом... Лер, — позвал меня.

— Да?

— Называй меня так, пожалуйста. Когда будем только вдвоем. Без лишних ушей. Хочу, чтобы это было только твоим. И ничьим больше.

— Ладно.

— Круто... Продолжай. У тебя такой голос... Хочу уснуть под него.

И я продолжила, но не успела дочитать и страницу, как на другом конце услышала спокойное, равномерное дыхание.

— Спокойной ночи, Дэни, — прошептала тихо и отключилась.

* "Вино из одуванчиков" — роман американского писателя Рэя Брэдбери.

Денис слушает Леру...

Глава 19(1)

ДЭН

Доктор собрал нас неподалеку от дверей в реанимацию.

— Нужен кто-то один.

— Я пойду, — вызвалась мама, высморкавшись в платок.

— Нет, вы точно нет, — возразил врач. — Ему сейчас потрясения противопоказаны, понимаете?

— Я соберусь, — запротестовала мама.

— Нет, не соберетесь, а наоборот. Уж поверьте моему опыту. Человек в реанимации — зрелище не из простых. Если все будет хорошо, то мы переведем больного уже завтра в палату. Вот и насмотритесь вдоволь.

Мама вновь шмыгнула носом и скривилась в очередном порыве заплакать, а Лолка прижалась ко мне, обхватив руками за талию и уткнувшись лицом в район солнечного сплетения.

— Я пойду, — мягко отстранил сестру, целуя напоследок в макушку. Лолу тут же перехватил Рус, обнимая со спины за плечи и притягивая к себе.

— А вы у нас..., - замешкался доктор.

— Сын.

— Хорошо, — врач передал мне халат и шапочку. — А теперь слушай, парень. Главное не нервничать, не тушеваться. Постарайся держаться спокойно. Твоему отцу сейчас крайне нежелательны любые сильные эмоции. Все, что может спровоцировать волнение. Нельзя расспрашивать, нельзя кидаться с объятиями. Нам главное сейчас понять — узнает он кого из родных или нет. Все понял?

Я кивнул, напоследок оглянулся на остальных, сжал — разжал кулаки и последовал за доктором, открывающим массивные двери.

Никогда еще в своей жизни я не видел чего-либо подобного. Огромная палата, шесть кроватей, повсюду трубки, провода, электронные приборы и свет, лупящий сквозь матовые окна. Все кровати заняты. На второй от стены узнаю отца. С трудом, но узнаю.

Из горла торчит трубка, в руке капельница. Отец как будто постарел лет на десять. Похудел. Он смотрел в потолок. И, казалось, даже не моргал.

Я собрался в кучу, как получилось, лишь бы самому не сорваться нахрен от этой жути. Медленно подошел и встал сбоку от него. Так, чтобы он мог меня хорошо видеть.

— Пап.

Отец моргнул и повел головой на звук. В мою сторону. В его глазах одновременно нарастали ужас и растерянность. Он рассеянно метался взглядом по моему лицу.

Я осторожно взял его за пальцы и легонько сжал.

— Пап. Я здесь.

Отец часто задышал, грудная клетка заходила ходуном, и беззвучно открыл рот, пытаясь что-то произнести пересохшими, покрытыми корочкой губами.

— Пап, ты меня узнаешь? Сожми мою руку, если узнаешь.

Отец, попытался что-то произнести, но по факту ничего не получилось. Он прикрыл глаза, сдавшись, а потом слабо сжал мои пальцы.

Клянусь, я чуть не заревел от облегчения.

— Молодец, пап, — попытался приободрить отца. — Ты — молодец. Ты выкарабкался, а это самое главное. Остальное переживем, да? Там за дверью мама и Лолка тебя ждут.

Отец напрягся изо всех сил.

— На...

— Да, да, — оживился я. — Она здесь. Ее не пустили. Ты же знаешь, какая мама — истеричка.

Папа едва моргнул.

— Вот держите, — подошел медбрат и протянул мне какой-то пузырек и ватный тампон. — Это облепиховое масло. Смочите вату и протрите ему губы. Так будет проще.

Мои руки дрожали от волнения. Но я все же смог справиться с эмоциями и поухаживал за отцом. Потом помог его покрутить из стороны в сторону, чтобы дать спине подышать. Мы перестелили пеленку, и время посещения незаметно подошло к концу. Вернулся врач.

— Узнал?

Я кивнул. Врач улыбнулся и похлопал меня по спине.

— Это хорошо. Все, пацан, пора. Нельзя ему перенапрягаться. Завтра переведем в палату. А сейчас пошли.

— Пап, — я напоследок снова сжал его руку. — Ты давай, крепись. Мне столько тебе нужно рассказать, пап. Все будет хорошо, слышишь? Завтра ты всех увидишь.

Папа снова моргнул, и лицо его преобразилось. Как будто немного обрело цвет. Внутри меня скрутился целый клубок из нервов. Никогда еще за всю свою жизнь я не видел отца таким беспомощным, растерянным. Он, точно, ребенок смотрел на меня и ждал. И в глазах немая мольба.

За дверью меня встретили несколько пар глаз, обеспокоенно таращась в полной тишине.

— Все хорошо, он узнал — только и смог сказать.

Мама завыла в голос и подлетела ко мне, обнимая за шею. А за ней и Лолка. Так мы и стояли, вцепившись друг в друга, пока врач не попросил покинуть отделение.

— Завтра его переведем, а уж после поговорим о дальнейшем лечении и возможном переводе в другую клинику, раз вам так приспичило, — приговаривал тот, выпроваживая нас.

После больницы, Гриф сразу же свалил в универ, а Рус поехал со мной. Мы забросили Лолку в спортшколу, маму домой, куда сразу же подрулили ее подружки. И я даже с облегчением вздохнул, потому что оставлял ее не одну.

— Сынок, — окликнула меня мама у двери.

Рус сразу понял, что разговор не для посторонних ушей и учапал к моей машине. Мама же снова прильнула ко мне.

— Я порвала с Геннадием. Никого больше, кроме Вити не будет. Обещаю тебе. Никого кроме него, — она, буквально, вжалась в меня и горячечно шептала, опаляя шею. — Понимаешь, когда это случилось, я поняла, что если потеряю его, то и меня тоже не будет больше. Никого и никогда я так не любила, сынок. Простите меня, простите, родной.

Я зажмурился и задышал чаще, чтобы унять дрожь и подступающую предательскую влагу. Вот неужели, чтобы понять, кто тебе на