предлагаю самостоятельно залезть в петлю. Что скажешь? — самоуверенный говнюк, лавирует скучающим тоном, но отмечаю, без удовольствия к расправе относится.

Ему, как и мне похуй на заказ.

— Кто прислал тебя, потерянный? — в видимом затишье подхожу к раковине, чтобы горящую харю сполоснуть. Охладить потрёпанные вены и потом уже сцепиться с наёмником.

— Меня Давлат зовут. Хозяина Мирон Проскурин. Карину Мятеж я своими глазами не видел, но, по словам босса, очень красивая женщина. За таких кучу бабла отвалить не жалко. Да и трупами можно не церемониться, — двигает с отстойным равнодушием в спину.

Соображаю быстро. Реагирую стремительно, отдавая своим голодным братьям бесам бразды контроля. Побеждать не планирую, выживать тоже. И лишь один инстинкт рулит – убивать.

= 18 =

Настоящее время…

Мясистые облака фильтруются через тонировку на стекле. Ветер гонит их по кристально голубому по небу. Багряным золотом солнце льёт свой яркий свет. Я без солнцезащитных очков, но ослепительные лучи не ранят. Смотрю в упор, даже не помышляя моргнуть и прикрыться веками. Стена внутри выстроилась за секунду, отгораживая от внешних раздражителей.

Бьюсь. Царапаюсь. И никак мне не прорваться через монолитные блоки эмоций, стирающих в порошок.

Как было тогда…с нами…

Как будет сейчас?

Время потеряло объективность, перестав быть судьёй и капать на переплавленные нервы. Перестало стучать молотом в виски. Ведь приговор мне вынесен разбитым сердцем. Осколками расколото, как ваза, но, по правде, это был сосуд, полный веры и ожиданий, которым не суждено воплотиться. Пространство застыло воском догоревшей свечи. Я недвижима и обескровлена.

Тимур...Север...

Он совсем рядом. Осталось протянуть руку и коснуться.

Его жестокие слова меня убили. Взглядами глубокой ярости и ненависти распял, будто обстреляв копьями. Поэтому сижу, вжавшись в кресло, представляя собой пустую оболочку без души.

Мысли только об одном. Чем наполнить внутренности. Что залить в сосуды, чтобы дать Аиду отпор.

Возвращаю глаза к зеркалу заднего вида. Ведь одного запаха Тимура, поглотившего салон, да и меня заодно прихватил за компанию на прогулку по тёмным лабиринтам разума или воспоминаний. Уже не важно, где и как я провела долгие минуты. Длились они под знаком бесконечности.

Руки на коленях стискиваю в кулаки, убеждаясь в реальности себя само́й и Севера. Шорох его одежды. Тихий скрип кожаной оплётки на руле, подсказывают, что сжимает жёстче, чем нужно для вождения.

Молчание гнетущее, но торопиться некуда. Мы без остановок пролетаем светофоры. Мигающие огни как сговорились, дают зелёный свет, едва завидев приближение машины.

Такая удача для мегаполиса – это что-то на сверхъестественном языке. Трасса перегружена, и пробок нет. Есть немыслимая скорость, несущая по ощущениям в никуда. Ведущая через километры самоистязаний и пыток. Голос перехватывает на лету, когда открываю рот, чтобы спросить.

Что наперёд спрашивать не знаю. Про Ваньку вертится, и это самое страшное. Хуже, чем неведение. Напоровшись мысленно, понимаю, что безнадёжная трусиха, и страшусь пустить фантазию полным ходом. Я всегда представляю Ванечку в хороших руках. Он ждёт меня и помнит. Надеялась, что Север заботится о нашем сыне, но чем дольше пропитываюсь атмосферой, тем материнские инстинкты горше плачут.

Он не с ним. Нет. Как объяснить, не знаю. Так чувствую.

Развожу губы и этот запах, которого мало, чтобы уверовать, что Тимур действительно не болезненный фантом, но его много, чтобы им дышать и не задохнуться ароматом терпкой кожи.

— Так рада меня видеть, змея, что язык отсох? — держит расстрельный фокус на моём отражении.

Не отвожу глаза под градом ледяных пуль, летящих и пронзающих до дыр. Взгляд у Тимура чёрный и одновременно пустой. Дуло заряженного пистолета, нацеленное в лоб, выглядит безопаснее того, как он на меня смотрит.

И это надуманная привычка отражать его эмоции и искажать под углом. Прогоняю по спирали всё, что пережила без него. Как хотела. Ждала. Как укрывалась по ночам убийственной тоской.

Конденсат разочарования скапливается.

Язык действительно отсох. Нет подходящих эпитетов, чтобы смертельно ужалить.

— У меня нет слов, чтобы выразить, какая ты мразь. Это ты был у Проскурина. Насладился видом, как меня избивают, таскают за волосы и вытирают лицом пол. Ты не помог, — взращиваю злобу и возвращаю, — Что в этот раз будешь требовать? Ада и твой отец сдохли. Я об одном сожалею, что у Германа не хватило духа тебя убить. Лучше б ты сдох, Тимур, и я оплакивала тебя всю жизнь, чем…, — выплёвываю тираду но, осознав, как ужасно прозвучало, давлюсь каждым гребанным словом.

Будто бессмысленно вывалила из тайника в своей голове то, о чём