чудовище — Анчипку, и у тебя зарождается остроумная мысль скормить ему покойника! В полном смысле — концы в воду! Возможно, мое появление несколько нарушает твои планы, но не слишком: под тем предлогом, что хочешь поработать, ты отправляешься на ночь в баню, намереваясь, когда все будут спать, оттащить тело к пруду. С этой целью ты, между прочим, и захватываешь с собой керосиновую лампу — в темноте дороги не найти... Ты относишь тело к водоему, причем, конечно, пачкаешь сапоги болотной грязью и ряской, которые утром я и обнаруживаю на их подошвах... Но там, у пруда, у тебя в памяти всплывают мои слова о том, что щука не в состоянии заглотить взрослого человека. А ты желаешь все сделать предельно изящно — чтобы никаких следов! Тогда тебе на ум приходит идея расчленить труп и скормить его Хитнику по частям; ты возвращаешься за топором, но — вот, беда! — дверь в избу оказывается заперта... Я, кстати, слышал, как ночью кто-то скребся на крыльце... Ну так вот, ситуация, казалось бы, патовая, ты — в растерянности... Лишь когда уже на рассвете Татьяна, отлучившись на двор, оставляет входную дверь открытой, тебе удается проникнуть в горницу и взять наконец топор... Встреча со мной расстраивает и эту твою последнюю попытку навсегда избавиться от трупа... Дальнейшее — известно.

Татьяна до сей поры слушавшая Костромирова с пристальным вниманием, неожиданно хлопнула по столу ладонью и резко заявила:

— Ерунда! Притянутая за уши ерунда! Ты забыл самое главное — я вчера вечером разговаривала с Димкой по телефону! И он был жив и здоров!

— А ты убеждена, что разговаривала именно с ним? — вкрадчиво поинтересовался Игоревич. — Ты хорошо его слышала? Узнала голос?

— Ну-у, — замялась Гурьева, — слышно было, правда, плохо... и голос... Но тогда с кем я могла говорить?! Я же звонила на его мобильник!

— Нетрудно догадаться, — отозвался бледный, будто привидение и молчавший до сей поры Резанин, — если с тобой разговаривал не Димка, то это мог быть только убийца.

— Убийца?! — сдавленно ахнула Танька.

— Конечно, — повторил Алексей. — Короче, убийцу можно вычислить по мобильнику, его и надо искать.

— Я его уже нашел, — устало ответил Резанину Костромиров, выкладывая на стол черный «Samsung». — В кармане твоей телогрейки.

Глава 19

Успение

«Сверженъ бысть сатана архангелом Михаилом со оступными его силами и беси наре-чени быша».

Великие Четьи-Минеи, август 19–28.

Несколько мгновений Резанин изумленно смотрел на телефон, внезапно лицо его стало темнеть, наливаться кровью и, наконец, совершенно преобразилось, искаженное чудовищной гримасой злобы.

— Хитер, собака! — процедил он сквозь зубы и, сжав кулаки, стал тяжело подниматься с топчана.

Но ни он, ни сидевшая напротив Гурьева не успели заметить молниеносного, как мысль движения Костромирова, а тот уже приложил ладонь к затылку Алексея и слегка нажал большим и указательным пальцами куда-то чуть пониже ушных раковин. Взгляд Резанина немедленно потерял всякую осмысленность, веки стали смыкаться, а сам он принялся заваливаться набок, точно нанюхавшись эфира. Горислав подхватил его под мышки и бережно уложил обратно на топчан.

— Не беспокойся, — сказал он Татьяне, — все в порядке, часа через два очнется... даже помнить не будет, что отключился.

Но Гурьева его не слышала, она сидела, зажав обеими руками рот, а в ее расширенных зрачках плескалось темное пламя ненависти и ужаса.

— Гад! Гад такой! — буквально взвизгнула она через секунду срывающимся от душившего ее бешенства голосом. — Мразь! Гадина!

— Ну, ну! — остановил ее Костромиров, заметив, что она порывается вскочить и броситься на Резанина. — Горячиться не надо! И, вообще, — прибавил он с кривой усмешкой, — довольно странно все это слышать в адрес человека, который ради обладания тобой готов был пойти даже на преступление...

Татьяна дико взглянула на него и зашлась в судорожных рыданиях, не переставая твердить: «Гадина! Гадина!»

— Да успокойся же, наконец! — прикрикнул на нее Игоревич. — Возьми себя в руки! Тут далеко не все ясно, придется еще разбираться... Даже если все и было, как я описал, не думаю, что Лешка до конца осознавал, что делает... Да, что там! Уверен, что не осознавал!

— Что значит, «не осознавал»?! — снова взвилась Татьяна, вытирая слезы. — Он что — лунатик?! Все он прекрасно осознавал... Гадина такая!

— Так. Теперь успокойся и выслушай меня. Молча! — сказал Костромиров. — Если мы допустим, что он действовал вполне осознанно и целенаправленно, то версия моя становится совершенно несостоятельной, проще говоря, рассыпается ко всем чертям. Подумай сама: нельзя ведь не признать, что убийство было совершено хладнокровно и даже изобретательно. Верно? Почему же столь хладнокровный и изобретательный убийца оставляет такое количество следов? Точнее, не предпринимает ни малейших усилий скрыть эти следы? Он и не думает уничтожать пятна крови в бане, хотя имеет все возможности для этого. Окровавленную бутылку — просто отбрасывает в сторону. Не делает никаких попыток отговорить меня от похода на Павлов пруд. Напротив, он сам ведет меня туда и, более того, сам же обнаруживает труп! Зачем? Где здесь элементарная логика? Ведь не будь найдено тело, завтра бы... то есть уже сегодня, — поправился Игоревич, глянув на занимающийся за окном рассвет, — он бы со спокойной душой проводил нас с тобой восвояси, а сам довершил бы начатое. Разве нет?

— Конечно! — вскричала Гурьева. — Это же он нашел Димку! Значит убийца — кто-то другой...

— Да погоди ты! — прервал ее Костромиров. — Что ты, в самом деле, из крайности в крайность бросаешься! Зачем тогда, скажи на милость, ему было пудрить тебе мозги и под личиной Скорнякова уверять, что тот — в Москве? Между тем, все становится на свои места, если предположить, что днем Лешка не помнил, что он делал ночью...

— Господи! Какой бред! — не выдержала Татьяна. — Ты сам-то, Слав, понимаешь, какой бред несешь?

— Бред, говоришь? А тебе известно, что несколько лет назад Алексей лежал в специализирующейся на нервных болезнях клинике?

— Ну да, он говорил, что после развода у него было что-то вроде нервного срыва или стресса...

— Ничего после развода с ним не было! Какой там стресс! — усмехнулся Костромиров. — Его бывшая на развод подала, когда он уже в больнице лежал. А вот попал он туда с весьма редким и экзотическим диагнозом — классическое раздвоение личности! Года полтора над ним врачи колдовали... Потом констатировали ремиссию. Так что, сложи два и два.

— Ты хочешь сказать, что у него снова крыша поехала? — спросила Гурьева.

— Именно, именно! — подтвердил Игоревич. — Уж не знаю, что послужило толчком, хотя и могу предположить... Прошлый-то раз поводом явилась некая