же, нашел. Яндекс знал этого человека, сделавшего после войны партийную карьеру в Поволжье, отца четверых детей и целого отряда внуков, автора мемуаров об авиации.

Одна из внучек вела отдельную страницу в соцсетях, посвященную покойному дедушке. Разместила сканы его фото разных лет: совсем молодого, явно до знакомства с Зиной, в военной форме с кубарями, потом — с погонами, на крыле Як-9, с женой, с детьми…

И фотография могил обоих — Егоров Павел Кузьмич, 1918–1998, Егорова Анна Григорьевна, 1923–1999. На фотографиях супруга Павла ничуть не напоминала Зину — высокая и статная. М-да, Зине лучше не показывать…

Захлопнув крышку ноутбука, Андрей занялся готовкой. Сварил картошки и растолок ее в пюре, слепил котлеты и поставил жарить. Готовить научила его бабушка, и он неплохо наловчился, хотя не очень-то любил кухарить. Но делать нечего — приходится, когда живешь один. Котлеты сжарились, он выключил плиту, и в этот миг на кухню заглянула Зина.

— Хороший фильм! — сказала восхищенно. — Цветной, и люди как живые. Словно не кино смотрела, а сама там воевала. Так все взаправду было?

— Считай 28 панфиловцев собирательным образом. Героически воевали все, кто не жалел жизни, чтоб не пустить врага к Москве.

— Здорово… Я выключила твой кинотеатр, как ты мне показал. А ты нашел чего-нибудь в своей сети?

— Присядь! — Андрей кивнул ей на диванчик, а сам устроился напротив. — О тебе нет сведений. Ты до войны служила в армии?

— Не успела, — сказала Зина. — Окончила училище, распределили в Гродно. Нам сказали, что в Западной Белоруссии нехватка медработников. Но тут война началась, 22 июня пришла в военкомат, меня мобилизовали. Присвоили звание военфельдшера.

— Не сохранились документы, — кивнул Антон. — Такое было.

Он умолчал о том, что если бы Зина уцелела, оставшись в 41-м и дожив до освобождения, ее бы призвали в армию в 1944-м, тогда бы сведения имелись.

— А Паша?

— С ним все в порядке, воевал геройски. Два ордена, медали. Был дважды ранен, но поправился, жил долго — до 80 лет.

— Женился? Дети были?

— Кхм…

— Говори, как есть! — велела Зина.

Андрей вздохнул и поднял крышку ноутбука. Теперь чего уж?

— Смотри, читай…

Сев рядом, стал листать страницы на экране. Смотрела Зина долго. Вздохнула, когда все закончилась, и одинокая слезинка скользнула по ее щеке.

— Как хорошо, что жизнь у него сложилась, — сказала тихо. — Дети, внуки… Скажи: если ты вернешь меня обратно, и я там встречусь с Пашей, их у него не будет? Этих детей и внуков?

— Не знаю, но, возможно, так. Если начальство разрешит, вернешься к нему. Родятся ваши.

— А от Анны Григорьевны? Забрав Павла, я их все равно что убью! Как смогу смотреть в глаза людям? Не надо, пусть остаются.

К первой слезинке присоединились следующие. Зина даже не вытирала их, замерев неподвижно. Для одного дня это было слишком!

Затем встала, подошла к окну и прислонилась лбом к стеклу. Так простояла несколько секунд, затем решительно обернулась. Слезы высохли.

— Андрей! Включите меня в свою группу.

— Ну… — он почесал в затылке.

— Я понимаю, что не ты решаешь, но скажи начальству. Понимаю, медик вам не слишком нужен — своих хватает. Но я буду полезна по-другому.

— А именно?

— Я из сорок первого, в котором вы чужие. Когда вы к нам пришли, то очень выделялись. Одежда чистая, руки ухоженные с подстриженными ногтями — и это после скитания по лесу. Зубы — как с плаката о пользе зубного порошка. И говорили не как мы. Наш лейтенант вас до последнего подозревал и думал: немцы. Поверил лишь, когда вы дали нам оружие и продовольствие. Я помогу вам быть похожими на нас.

— Гм! — Андрею стало стыдно — за себя и особенно за Бориса, убежденного, что провел окруженцев как детей, заставив их поверить, что их четверка — из НКВД. — А что еще заметили?

— Птицу в небе, которая то кружила, то зависала в воздухе. На настоящую она не походила. Ее хотели даже обстрелять, но лейтенант не разрешил шуметь.

— Это был дрон, — сказал Андрей со вздохом. — Беспилотный летательный аппарат. Один из наших управлял им с помощью радиоволн и на небольшом экранчике видел все, что происходит ниже.

— Я более приспособлена к жизни в прошлом, — сказала Зина. — Везде сойду за местную. Могу отправиться в деревню, в гражданском, разумеется, узнать, где немцы. И дрон ваш не понадобится. Ты так не сможешь, поскольку примут за литовца и откровенничать не станут.

— Литовца?

— Конечно! Ты высокий, русый, и говоришь не так как в Белоруссии или в России. И украинцы говорят иначе, к тому ж они темнее.

— Обещаю, что доложу начальству, — обязался Андрей. — Давай поужинаем, есть пора.

— Так кушали недавно…

— То был обед, настало время ужина. Я старался!

Когда с едой покончили, он отвел Зину в гостевую комнату, где все ей показал и рассказал. Сам же вернулся в кухню, где помыл посуду и сел за стол. Вздохнул: нет, были ж люди! Эта пигалица после ранения и пережитого шока от информации о будущем и женихе не замкнулась и не стала истерить. И снова рвется в бой. Теперь понятно, почему тогда мы победили…

Интерлюдия

Из книги Артема Драбкина ' «Я дрался в 41-м».

Святослав Егорович Демченко, пулеметчик партизанской бригады имени Сталина.

— Расскажите о применении артиллерии отступающими частями Красной Армии.

— Скажу как на духу: в месяц большого драпа, это с начала войны и где-то по июль, была брошена значительная часть всех орудий полкового, дивизионного и даже корпусного звена. Мы отступали, видели. Даже не все пушки вывели из строя, как я потом читал, немцы собрали их и использовали.

— А ваш полк?

— Полковушки калибра 76 миллиметров там и остались. Паника, команда бросить их, разбиться на малые группы и выходить к своим… А наш командир дивизиона сказал: хер вам в зубки, пока сам товарищ Сталин не прикажет бросить пушки, не позволю! У нас была самая малокалиберная артиллерия, сорокопятки, еще 1932 года выпуска и на резиновом ходу. С такой ты быстро не поедешь, да и на чем? В дивизионе только конные упряжки. Зато бензин не нужен. Первый же бой едва не стал последним, нас раздолбала авиация. Уцелело