Он поднёс свой карандашный оттиск к лампе:

— «И спросил я его в третьем часу, отчего боится та, что держит всех и вся. И он смеялся кровью, и молвил так: оттого боится, что она — не первая. Были прежде неё иные, и где они ныне — спроси у того, кто считает».

Глава 14

Время пришло

— Не первая, — повторил Лоренцо и медленно, по-стариковски опустился на стул мимо края.

— Давайте попробуем разобраться с тем, что мы сейчас имеем. — Антон загибал пальцы, и голос его набирал ту скорость, с какой он когда-то читал вслух родословные, где сходился узор. — «Она сделана, а сделанное можно разъять» — мы читали это как некое пророчество о будущем. Это не пророчество, Лоренцо. Возможно, это прецедент, и прежнюю уже «разбирали». Может, не одну. Рента, которую она платит наверх, — не дань. Это условие содержания. Аудит, которого она боится, не просто гипотеза Вайднера. Она видела своими глазами, чем кончается ревизия для не сведшей баланс, — или пришла на место той, что не свела. — Он положил ладонь на карандашный лист. — И мой сын видел во сне, как она прячется и слушает наверх. Пару дней назад Адам спросил: «От кого прячутся такие большие?» Вот ответ, записанный кровью в тысяча пятьсот девяносто первом и похороненный в ту же ночь. Она прячется от того, кто считает.

Лоренцо сидел, глядя на залитую чернилами строку, пережившую четырнадцать магистров.

— Допросчик понял, что записал, — наконец произнёс он тихо. — И решил, что ордену хватит трёх фраз. Что четвёртую людям знать нельзя.

— Или нельзя было оставлять там, где её найдут, — предположил Антон. — Подумай, всё, что орден записывает, рано или поздно читают люди «с нитями». Он не прятал знание от людей, Лоренцо. Он прятал его от Формы. Знание о том, что кто-то внизу узнал о существовании «не первой». — Антон бережно закрыл тетрадь. — И если я прав, то этой ночью мы совершили самое опасное из возможного. Мы нашли информацию, которую сотни лет держали под чернилами. Теперь вопрос только один — успеем ли мы распорядиться ею раньше, чем наверху…

За дверью хранилища коротко, дважды, кашлянул Бартоломео.

* * *

В девять сорок в гостевом крыле появился Росси. Он пришел официально в полной форме с документами в руках. За его спиной в коридоре маячили двое из людей коллегии.

— Месье Леван. Мадам. — Он говорил громко, для маячивших. — Мне поручено уведомить вас о решении коллегии относительно временной опеки над вашим несовершеннолетним сыном Адамом. Исполнение возложено на меня. — Пауза. — К исполнению я приступлю немедленно по получении надлежаще оформленного приказа.

— А этот… разве оформлен ненадлежаще? — спросил Антон, глядя на папку.

— Этот подписан коллегией из трёх, — скорбно констатировал Росси. — Между тем пункт четырнадцатый устава внутренней службы требует для действий в отношении несовершеннолетних санкции опекунской комиссии с поимённым составом, утверждённым протоколом. Протокола о составе комиссии в приказе нет. Я запросил. — Он посмотрел Антону в глаза — впервые за всю сцену, одну секунду, и за эту секунду прояснилось всё. — Канцелярия обещала подготовить к вечеру. Раньше вечерней смены караула, полагаю, никак. Бюрократия, месье Леван. Прошу простить. Честь имею.

Он козырнул и вышел. Солдат старой школы решил поднять против тысячелетней машины единственное оружие, против которого у неё не существовало защиты — её собственный устав.

— До вечерней смены? — переспросила Агата, когда дверь закрылась. Она уже стояла у шкафа, и руки её делали то, что умели. Три сумки, большая, средняя и маленькая с динозавром уже наполнялись вещами. — Он рассказал это только нам, да? Не им.

— Нам, — ответил Антон. — У нас время до вечерней смены караула. Потом он исполнит приказ потому, что, если не исполнит он, пришлют того, кто исполнит хуже.

Семейный совет собрался в третий раз за историю семьи Леван и продлился короче всех. Адам сидел за столом и слушал родителей так, как слушал всегда с этой своей пугающей взрослой аккуратностью внимания. Когда Антон закончил, сын кивнул, как кивают докладчику, и, наконец, решился:

— Хорошо, что сегодня. Я как раз хотел вам сказать. Пора.

— Пора — что? — тихо спросила Агата.

— Всё. — Адам положил ладонь на стол. — Идти туда и делать. Я вчера не досказал про сон, мам, ты испугалась, и я оставил кусочек в ящике. Досказываю. — Он поднял глаза, и Антон увидел в них полное спокойствие. — Шаги наверху стали ближе. Не так, как когда сосед ходит, а как когда сосед останавливается у двери. Она не слушает. Она… — он поискал слово, — она почти дослушала. Папа, понимаешь? Как ты, когда дочитываешь страницу и уже держишь пальцы, чтобы перевернуть. Когда большие заканчивают слушать, они начинают отвечать. Я не знаю, что будет, когда Она ответит. Поэтому надо успеть до.

— Ты понимаешь, о чём просишь, — уточнил Антон не вопросом. Они давно не задавали друг другу вопросов, на которые знали ответ.

— Я не прошу, пап. — Адам продолжил мягко, почти виновато. — Я ставлю в известность. Как взрослый взрослых. Вы сами дали мне место за столом, помнишь? — Он придвинул свой лист и взял карандаш. — Я пойду туда, где Она живёт, и поговорю с ней по-настоящему. Не во сне, где она сильнее. Только теперь я знаю то, чего не знал в храме. — Он начал выводить печатные буквы, старательно, высунув кончик языка, как обычный первоклассник за прописью. — Я знаю, что Она тоже боится. С теми, кто боится, можно договариваться. Вы с мамой всегда так делаете. Когда я боюсь, вы со мной договариваетесь.

Агата отвернулась к сумкам.

— Пап. — Адам не поднимал головы от листа. — А как пишется «Витторио»? Два «т»?

Антон почувствовал, как у него холодеет затылок.

— Зачем тебе?

— Мне надо обязательно оставить письмо. — Сын выводил буквы ровно, по линейке своего невидимого внутреннего транспортира. — Человеку, который придёт сюда вечером, когда нас уже не будет. Невежливо уходить и ничего не оставить. Он же точно за мной придёт, а меня нет. И потом, — Адам на секунду остановился и посмотрел в окно, туда, где сменялся караул, — ему нужно кое-что узнать до того, как он досчитает. Он считает, как я. Только он давно ошибся в одном месте и теперь всё время получает неправильный ответ. Так бывает. Одна ошибка в начале и вся башня стоит криво, а ты не понимаешь почему.

— Откуда ты знаешь, как он считает? — спросила Агата от шкафа, очень ровно.