не могу его заткнуть. Не могу его обмануть. Не могу сделать вид, что это морок или колдовство, потому что драконья сущность не ошибается.

Никогда.

Меч выпадает из моих пальцев. Звон металла о каменный пол разрывает тишину библиотеки. Ноги не слушаются. Я опускаюсь на колени не по своей воле, просто мышцы отказываются держать вес моего тела и вес всего того, что я сейчас вижу.

Черты Лиран плывут, как отражение в потревоженной воде, и сквозь них — как солнце сквозь тучи — проступает другое лицо.

Лицо, которое я целовал. Лицо, по которому я скучал каждой клеткой своего тела. Лицо, которое я видел каждую ночь в кошмарах, горящим в огне.

— Айлин?..

Мой голос, это даже не шепот. Это выдох. Это молитва, которую я не смел произносить вслух с того самого дня.

Она стоит передо мной, и золотой свет кольца обвивает ее руку, и ее невозможные, родные, любимые глаза смотрят на меня с такой болью, что я чувствую, как у меня останавливается сердце.

А потом ее черты снова плывут, возвращая лицо Лиран. Маска затягивается обратно, как рана, которая не хочет заживать.

Кольцо гаснет. В библиотеке воцаряется тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием и треском свечей.

Я стою на коленях перед женщиной, которую должен ненавидеть, и не знаю, что страшнее: если мне померещилось… или если нет.

Потому что если нет, значит, я только что предъявил обвинение в убийстве своей собственной жене.

Женщина, в чьем теле она заперта, смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде нет триумфа. Только бесконечная усталость и что-то еще — что-то, похожее на отчаянную, глупую надежду.

— Ты хотел правды, генерал, — говорит она, и теперь, когда я знаю, я слышу ее интонации в чужом голосе. Слышу, как она произносит «генерал» с той же смесью иронии и нежности, с какой произносила это слово по утрам, когда я задерживался в постели и опаздывал на Совет. — Ты ее получил. И что ты будешь с ней делать теперь?

Я не могу ответить. Я вообще не могу дышать.

Мой дракон затихает, но по-другому — не так, как перед боем. Он сворачивается внутри меня, огромный и теплый, и выдыхает мне в ребра одно-единственное слово.

«Истинная моя».

Глава 36

Смотрю на него сверху вниз. Он на коленях — мой генерал, мой истинный и мой палач. Меч отброшен в сторону, ладони дрожат, а в глазах сверкает безумие, разрывающее его пополам.

Его дракон внутри воет так, что у меня зубы сводит.

Узнал. Сразу узнал, зверюга, а хозяин все еще борется с собственным рассудком.

— Айлин?.. — его голос ломается, трескается, как стекло под ударом молота.

Черты Лиран только что плыли в отражении серебряного кубка, а теперь возвращаются обратно. Я сама не понимаю, но пытаюсь объяснить ему:

— Я не умею этим управлять. Морфогенез то включается, то гаснет, повинуясь эмоциям, а эмоций во мне сейчас целый ураган.

Рагнар смотрит на меня, и в его взгляде я вижу все сразу: неверие, страх, надежду, раскаяние. Он боится поверить, боится ошибиться, боится, что ведьма играет с ним, надевает маску его мертвой жены, чтобы добить.

Я глубоко вздыхаю. Воздух дрожит в легких натянутой струной.

Мне надо как-то доказать Рагнару, что это я!

— Когда ты нашел меня на пепелище, — произношу я, и голос звучит глухо, надтреснуто, — я не плакала.

Он замирает. Даже дышать перестает.

— Ты снял свой плащ, — я облизываю пересохшие губы. — Он пах дымом и кровью. Ты укутал мои плечи и сказал: «Ты едешь со мной». Не спросил. Сказал.

Рагнар закрывает глаза. Лицо превращается в каменную маску, но желваки ходят под кожей, а шрамы натягиваются и белеют на скулах.

— А отцу ты бросил… — я запинаюсь, потому что слезы подступают к горлу, душат, вырываются наружу дрожащим шепотом: — Ты сказал ему: «Мой зверь выбрал ее. Я женюсь — с меткой или без».

Рагнар сгибается пополам. Лбом касается каменного пола, и глухой стон, который вырывается из его груди, больше похож на рык раненого дракона.

— Этого никто не знал, — хрипит он в камень. — Только ты и я. И отец.

— А помнишь, как я боялась тебя? — продолжаю я, и голос дрожит. — Ты был огромным, жестким, чужим. Я думала, что ты просто забрал меня, как трофей. Я не знала, что со мной будет. Но ты… ты стал моей стеной. Моей защитой. Ты ни разу не дал никому меня обидеть.

Рагнар поднимает голову, и по его щекам текут слезы. Настоящие, горячие.

— А потом была наша первая ночь, — шепчу я, и горло сжимается. — Когда я наконец перестала бояться. Когда я поверила тебе до конца. И наутро…

— Наутро вспыхнула метка, — заканчивает он за меня хрипло. — Боги наградили нас.

— И сейчас, — улыбаюсь я сквозь слёзы, — я смотрю на тебя и понимаю: я все еще люблю тебя. Так же сильно. Даже сильнее.

— Как… как это возможно? — он тянется ко мне, но не решается коснуться. — Я держал твой пепел. Я хоронил тебя. Я…

— Я умерла, — киваю я. — А потом открыла глаза в теле твоей любовницы.

Он дергается, как от пощечины.

А потом опускает взгляд.

— Прости… Что я допустил такое. Любовница…

Я перебиваю его:

— Дай мне рассказать. Всё.

И я рассказываю ему всё, что знаю. Делюсь тем, что пережила.

— Метка потянулась к душе, а не к телу, — говорю я, и голос срывается. — Я горела, Рагнар. Я чувствовала, как пламя пожирает мою плоть, как кости трещат от жара. А потом… потом стало холодно. И я открыла глаза. И увидела себя. Своё догорающее тело на алтаре. А вокруг толпа аплодировала твоему правосудию.

Рагнар издает звук, похожий на скулеж раненого зверя.

— Я хотела закричать, позвать тебя, но не могла. Я была заперта в чужом теле, в чужой жизни. И потом я потеряла сознание, уже в теле Лиран, — продолжаю я.

— Айлин… — он тянется ко мне, но я выставляю ладонь.

— Подожди. Дай мне договорить. Я должна тебе рассказать всё.

Я глубоко вздыхаю и продолжаю:

— Я ненавидела тебя, Рагнар. Считала, что ты убил меня. Что ты предал нашу любовь, нашу метку, всё. Я