чистой механической усталости мышц, которым никто не объяснил, что сегодня отдыха не будет. Лина с перевязанным плечом держала верхний сектор одной рукой. Алиса из ниши шептала вектора атак не переставая, и её голос сел почти до хрипа.

А в левое горло тем временем текла основная армия тварей. И без подарка неизвестного мы бы не смогли её остановить, тут нужно быть честным.

Они пошли плотной стеной. Сначала мелочь, серой рекой, забивая горло собой, а за ней, проламываясь сквозь собственную пехоту, шло оно: горбатая туша в костяной броне, с головой-молотом, каждый шаг которой отдавался в подошвы. Фронтальный накат был разменной монетой. Стая платила мелочью за то, чтобы мы не смотрели налево. Умная стая, слишком умная для молодой стаи. Но клянусь Небом, сейчас я вам покажу, что значит соревноваться в уме со мной!

Я стоял у горла с фальшфейером в опущенной руке и ждал, и это ожидание стоило мне дороже всего боя: за спиной трещал лёд, хрипела Алиса, глухо бухали плиты о бруствер — всё во мне требовало обернуться и помочь, и я держал это «всё» за горло так же крепко, как фальшфейер. Рано. Ещё рано. Я подпустил реку до второй закладки. До третьей. Мелочь уже выхлёстывала из горла, таран вбил себя в самую узость, в теснину между жилами слезы печей…

Фальшфейер зашипел в моей руке и ушёл по дуге точно в первую закладку.

Состав занялся лениво, как ему и было положено. Лёгкое пламя было больше похоже на чуть горящую жёлтую лужу. А потом пламя лизнуло первую жилу минерала.

Мир побелел.

Из горла галереи ударило даже не пламя, а скорее истинный свет. Плотный, как вода из прорванной плотины, и следом пришёл звук, вернее, давление звука, от которого присели все, включая меня. Слеза печей пила огонь и отдавала сторицей: закладки срабатывали одна за другой. По цепи из моих насечек узкое горло на глазах превращалось в то самое короткое злое солнце из горняцких баек моей молодости. Внутри этого солнца что-то ещё двигалось, толкалось, ломило вперёд — а потом перестало.

Низкий, недоумевающий рёв вожака оборвался на верхней ноте.

А потом по мне словно ударили молотом.

Их было слишком много. Души тварей, что должны были уйти, но их держали мои знаки. Много, очень много — мелочь, средние, вожак, вся обходная волна разом, и все они умерли за неполные полминуты внутри моего узора, внутри якорей, вырезанных по светлым жилам, и ни одна из этих смертей не ушла в изнанку. Ядро приняло первый водопад и задохнулось от энергии, выплёскивая её в моё тело, которое не могло её удержать. Лишь боль от рывка множества душ позволила мне удержать своё сознание и перенаправить поток. Перед моим мысленным взором чертился один знак за другим, а на моём лбу горел символ девяти небес, говорящий, что для этих мертвецов именно я теперь единственный император и лишь я могу дать им покой.

Среди кружащегося пепла духи тварей стояли на своих собственных телах. Даже не совсем телах — там остались лишь спёкшиеся с камнем кости. Безмолвные, послушные твари, подчиняющиеся лишь моей воле. Десятки тварьих душ, удержанных якорями, и все они, все до единой, были повёрнуты ко мне. Они ждали приказа. Я повёл рукой, и строй беззвучно качнулся следом, как качается трава под ветром, которого никто, кроме меня, не чувствовал.

Мысленный приказ — и они выстроились в боевой порядок, нужный мне, и теперь первой шеренгой этого строя, на голову выше прочих, стоял вожак. Смерть не убавила ему массы. Душа держала форму тела, горбатую, тяжёлую даже в бесплотности, и голова-молот была повёрнута ко мне с той же безмолвной готовностью, что и у мелочи. Минуту назад эта туша ломила сквозь собственную пехоту, чтобы добраться до моего горла. Теперь она была моей пешкой. В изнанке есть своя справедливость, только работает она лишь для сильных. Старый шаман хорошо учил меня, говоря о том, что из тварей разломов нельзя делать слуг — лишь рабов.

И теперь под моей рукой был целый гарнизон рабов. Мой безмолвный гарнизон, козырь, о котором не знала ни одна живая душа на этом ярусе, — потому что все живые видели сейчас только пожар. Красивый и страшный пожар, удачливый до неприличия: повезло парню с горючим составом, повезло с породой, бывает же такое на изнанке. Сразу видно удачливого ублюдка.

Высоко над точками, в отсветах догорающего горла, кружила егерская птица. Пусть смотрит, как кружится пепел. Даже Хромой не сможет увидеть мою армию, слишком в другую сторону развивался его астрал.

— Это… — Лина высунулась из-за бруствера, и лицо у неё было цвета пепла в горле. — Это и был твой сюрприз⁈

— Сюрприз? Лина, о чём ты? Это всего лишь состав для освещения, что прислали нам организаторы, — сказал я. — Нравится подсветка?

Эйра посмотрела на выжженную галерею, потом на меня, и ничего не спросила. Только в глазах её я прочёл ровно ту мысль, которую и сам держал в голове. Раз козырь истрачен, то тот коридор теперь голый, и если стая пошлёт вторую такую волну, встречать её будет нечем, кроме нас самих. Победа, как всегда, пришла с ценником. Нет, моя ледяная королева, у нас всё ещё есть стража, но о ней я не расскажу тебе. Некоторые вещи лучше не знать никому.

После моего сигнала тварям, что им тут не рады, возникло затишье. И я сидел на стене, дав указание остальным отдыхать, чем они с удовольствием и воспользовались.

Алиса выбралась из ниши сама, двигаясь по стеночке на ощупь. Дэмион дёрнулся помогать и был остановлен её же рукой. Она дошла до бруствера, села рядом со мной, повернула перебинтованное лицо к левой галерее и долго, очень долго молчала.

— Мертвец, — сказала она наконец, тихо, чтобы слышал только я. — Можно странный вопрос?

— У тебя других не бывает, подруга.

— Там же всё сгорело. Я ощущала, как всё горело. Они все были мертвы. — Она сглотнула, и пальцы её нашли мой рукав. — Тогда почему я вижу, как там стоит целая прорва тварей?

Глава 15

Небо, ну почему все вопросы Алисы делились на два сорта: неудобные и очень неудобные? Этот же тянул на отдельную категорию — сверхнеудобный.

Я накрыл её пальцы своими и почувствовал, насколько они ледяные, хотя от выгоревшего горла ещё тянуло жаром, как от остывающей