Может быть, два. Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как пустота заполняет меня, как я становлюсь пустой, как боль уходит, оставляя только тупое, ноющее чувство, которое было даже не болью, а её тенью.

Я думала о том, что сказала ему. О том, как кричала. О том, как швырнула подушку. О том, что он не заслужил этого. Он хотел помочь. Он был рядом. А я...

Я закрыла глаза. Мне было стыдно. Мне было больно. Мне было пусто.

Когда я снова открыла глаза, уже темнело. Гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками, но я смотрела на неё и не чувствовала ничего.

Я повернула голову к двери и увидела её.

Под дверью лежал белый листок бумаги, сложенный в треугольник, как в детстве, когда мы писали записки друг другу на уроках.

Я смотрела на него несколько минут, не решаясь встать. Потом, собрав все силы, спустила ноги с кровати и встала. Голова закружилась, но я удержалась, держась за спинку кровати. Сделала шаг, другой, третий.

Я наклонилась и подняла листок.

Бумага была тёплой — он держал её в руках, прежде чем положить под дверь. Или мне просто казалось.

Я развернула листок. На нём было написано несколько строк. Его почерк был быстрым, почти неразборчивым, но я разобрала каждое слово.

«Кристина.

Я не умею говорить правильные слова. Я не умею обещать то, что не могу исполнить. Но я умею быть рядом. Я умею ждать. Я умею надеяться.

Ты сказала, что я не знаю, что такое терять. Ты ошибаешься. Я знаю. И я знаю, что больно. И я знаю, что хочется кричать. И я знаю, что хочется прогнать всех, кто пытается помочь. Я через это проходил.

Но я также знаю, что терять — это не самое страшное. Самое страшное — остаться одному. Поэтому я не уйду. Я буду рядом. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Я буду ждать, сколько понадобится.

Твой Саша.

P.S. Я люблю тебя. Даже когда ты кричишь. Особенно когда ты кричишь».

Я читала эти строки снова и снова, пока слова не начали расплываться. Слёзы текли по щекам, но это были другие слёзы. Не те, что от боли. Те, что от облегчения.

Я прижала листок к груди и закрыла глаза.

— Прости меня, — прошептала я. — Прости.

В ответ была только тишина. Но в этой тишине мне почудилось что-то тёплое, что-то, что не давало пустоте заполнить меня окончательно.

Я вернулась на кровать, положила листок под подушку и закрыла глаза.

Сон не шёл. Я лежала, смотрела в потолок и думала о нём. О том, как он стоял под дверью, складывал листок, оставлял его для меня. О том, как он написал «я люблю тебя». О том, как он обещал ждать.

Я думала о подругах. О том, что они бы сказали, если бы видели меня сейчас. Маша сказала бы: «Не смей сдаваться». Женя: «Он хороший, держись за него». Лера: «Если упустишь такого, я тебя никогда не прощу».

Я улыбнулась сквозь слёзы.

Они были со мной. Они всегда были со мной.

Я взяла телефон и написала ему одно слово: «Прости».

Ответ пришёл через секунду: «Не за что. Я рядом».

Я смотрела на экран, и мне казалось, что я чувствую его тепло через эти маленькие буквы, через этот холодный экран, через километры, которые разделяли нас.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала я в темноту. — Я тоже.

И в ответ мне показалось, что кто-то улыбнулся. Не он — кто-то другой. Те, кто был там, в океане, или в небе, или уже нигде.

Они улыбались. И я знала: они хотят, чтобы я жила. Чтобы я была счастлива. Чтобы я не сдавалась.

Я закрыла глаза и на этот раз уснула. И мне снился сон — светлый, тёплый, в котором мы все были вместе. Маша, Женя, Лера, я, он. Мы сидели за большим столом, смеялись, пили чай, и солнце светило так ярко, что я щурилась.

А потом я проснулась, и солнце всё ещё светило.

Глава 12

Утро второго января выдалось хмурым.

За окном снова пошёл снег — крупный, тяжёлый, он падал на подоконник и таял, оставляя мокрые разводы на стекле. Гирлянда на окне погасла, и палата казалась серой, безжизненной, как и моё настроение.

Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на ёлку. Игрушки блестели, но их блеск казался мне теперь каким-то чужим, далёким. Вчерашняя записка лежала под подушкой, и я то и дело касалась её пальцами, проверяя, не исчезла ли она.

Саша не приходил.

Я знала, что он дежурит, что он, наверное, занят, что ему нужно время. Но внутри меня жил холодный червячок сомнения: а вдруг я обидела его так сильно, что он больше не захочет приходить? Вдруг он понял, что я не стою его усилий? Вдруг...

— Ты чего такая кислая? — Марья Ивановна сидела на своей кровати и смотрела на меня с сочувствием. — Опять новости смотрела?

— Нет, — я покачала головой. — Просто задумалась.

— Не надо много думать, — наставительно сказала она. — Особенно после сотрясения. Врач что говорил? Покой и никаких нагрузок. А ты всё думаешь, думаешь...

Я улыбнулась — слабо, через силу, но улыбнулась. Марья Ивановна была права. Думать было вредно. Но я не могла остановиться.

Завтрак принесли, но я снова не ела. Каша остыла, чай стал тёплым, и я смотрела на них, не испытывая ни малейшего желания прикоснуться.

— Кристина, к тебе посетитель, — медсестра заглянула в палату, и я вздрогнула.

— Кто? — спросила я, надеясь увидеть знакомое лицо.

— Мужчина. Назвался Максимом.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Максим.

Это имя я не слышала больше года. С тех пор, как мы расстались. С тех пор, как я поняла, что человек, которого я считала своей опорой, на самом деле умел только брать. С тех пор, как я собрала его вещи в коробку, поставила у двери и сказала: «Уходи».

— Мне не нужно его видеть, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Я передам, — медсестра кивнула и вышла.

Но через минуту она вернулась.

— Он говорит, что это важно. Что он волнуется. Что он хочет убедиться, что с тобой всё в порядке.

Я закрыла глаза. Я знала этот голос — мягкий, настойчивый, который умел уговаривать, убеждать, заставлять делать то, что нужно ему. Я знала его тактику: сначала забота, потом чувство вины, потом требования.