— Они поют как соловьи. Они рассказали всё. Как вы их наняли. Сколько заплатили. И какой именно приказ отдали. «Уничтожить груз».

Лицо Блэквуда стало цвета несвежей овсянки.

— Это клевета! Я честный бизнесмен!

— Вы мошенник и трус, — голос Роланда стал громче, заполняя зал. — Вы уничтожили городской заказ. Вы напали на леди. Вы оскорбили меня.

Роланд достал из кармана сложенный лист бумаги.

— Это дарственная, — сказал он, бросая лист на колени Блэквуду. — На ваш свечной завод. Вы передаете его в собственность городского приюта Святой Марии. Полностью. Здание, оборудование, склады.

— Что?! — взвизгнул Блэквуд. — Вы спятили! Я не подпишу! Это моя собственность!

— А это, — Роланд достал второй лист, — ордер на ваш арест. Подписанный судьей, который, по счастливому стечению обстоятельств, является моим кузеном. И показания бандитов. Если вы не подпишете дарственную, вы отправитесь на каторгу. Лет на двадцать. За организацию разбойного нападения и порчу казенного имущества.

Блэквуд переводил взгляд с одного листа на другой. Его руки тряслись так, что коньяк в бокале расплескался на брюки.

— Но... я разорюсь... я стану нищим...

— Вы станете филантропом, — поправил его Роланд. — Город запомнит вас как щедрого человека, который пожертвовал все сиротам. А не как преступника. Выбирайте. Каторга или нищета на свободе? У вас минута.

Блэквуд огляделся. Никто в клубе не вступился за него. Все отводили глаза. От герцога де Вьера исходила такая аура власти, что спорить с ним было самоубийством.

— Дайте перо, — прохрипел Блэквуд, сломленный.

Роланд протянул ему свою ручку.

Блэквуд подписал. Криво, с кляксой.

Роланд забрал бумагу, подул на чернила.

— Мудрое решение. Теперь убирайтесь из этого города. Если я увижу вас здесь завтра — ордер пойдет в ход.

Блэквуд, шатаясь, встал и побрел к выходу, провожаемый презрительными взглядами бывших «друзей».

Роланд встал, спрятал дарственную в карман.

— Господа, — обратился он к залу, слегка поклонившись. — Прошу прощения за испорченный вечер. Наслаждайтесь напитками. За счет заведения. Я только что купил этот клуб.

Он вышел в ночь, оставив за спиной шокированную элиту.

Месть свершилась. Но главное было впереди…

***

Эмилия

Следующие три дня на фабрике слились в один бесконечный калейдоскоп.

Мы толком не спали. Даже ели на ходу. Мои пальцы были исколоты проволокой, заклеены пластырем и перемазаны смолой.

Цех превратился в конвейер. В одном углу гнули каркасы. В другом — сортировали осколки. В третьем, уже клеили.

К нам присоединились все. Жены рабочих принесли еду и остались помогать. Лотти сидела на высоком стуле и подавала мне пинцетом «самые красивые» стеклышки. Даже слуги Роланда, сняв ливреи, сидели рядом с грузчиками и мазали клей.

Роланд вернулся под утро после визита к Блэквуду. Он ничего не сказал, просто сел рядом со мной, взял каркас и начал клеить. Но по его расслабленным плечам я поняла: враг повержен.

— Он подписал? — спросила я тихо.

— Он теперь главный благотворитель города, — усмехнулся Роланд. — А его завод будет делать свечи для бедных. Бесплатно.

— Ты страшный человек, Роланд.

— Я справедливый.

К вечеру 30 декабря у нас было триста шаров. Не пятьсот, как в контракте, но триста огромных, тяжелых, сверкающих мозаичных сфер.

— Больше не успеем, — сказал Тобиас, глядя на часы. — Клей не высохнет.

— Триста таких шаров стоят тысячи обычных, — сказала я, разглядывая готовое изделие.

Это было нечто. Сфера, составленная из сотен осколков, выглядела как драконье яйцо или магический артефакт. Она была тяжелой, солидной. И она ловила любой луч света, превращая его в радугу.

— Это стиль... — Роланд задумался. — Стиль «феникс». Из пепла и осколков.

— Стиль «Уинстон и де Вьер», — поправила я.

Мы везли их на площадь в ночь перед Новым годом. На этот раз кортеж охраняла целая рота солдат. Роланд ехал впереди на коне, я — в первой повозке.

Монтажники мэрии, увидев наши шары, почесали затылки.

— Тяжелые, зараза, — сказал бригадир. — Придется ветки укреплять.

— Укрепляйте, — скомандовал Роланд. — Если хоть один упадет — ответите головой.

Мы вешали их всю ночь. Я сама поднималась на лестницу, указывая, куда крепить. Роланд страховал меня внизу.

К рассвету елка была готова. Она стояла посреди площади, огромная, темная, еще не зажженная, но уже сверкающая от первых лучей солнца, отражающихся в тысячах граней.

Мы сидели на ступенях ратуши, уставшие до полусмерти, но счастливые.

Роланд достал фляжку с янтарной жидкостью.

— За победу, партнер, — он протянул мне флягу.

Я сделала глоток. Напиток обжег горло, но разлился приятным теплом.

— За победу, — выдохнула я.

Он взял мою руку — ту, что была забинтована. Размотал бинт. Порез затягивался, но выглядел все еще свежо.

— Шрам останется, — сказал он с сожалением.

— Это боевой шрам, — улыбнулась я. — Буду рассказывать внукам, как воевала за Рождество и Новый Год.

— Внукам? — он поднял на меня глаза. — Надеюсь, это будут наши общие внуки?

Я поперхнулась воздухом.

— Что?!

— Я говорю, — он наклонился ближе, и его лицо оказалось совсем рядом, — что после того, что мы пережили... я, кажется, не готов отпустить вас просто так. Партнерство — это хорошо. Но я хочу большего!

— Роланд... — сердце забилось с утроенной силой. — Я все еще замужем. Формально…

— Это мы исправим, — сказал он уверенно. — Артур вернется. Я знаю таких людей. Он приползет на запах денег. И тогда я встречу его.

Он поцеловал мою ладонь, прямо в шрам.

— А пока... идемте спать, Эмилия. Вечером зажгут огни. И вы должны быть там, сияющая и прекрасная.

— Я не чувствую себя сияющей, — призналась я, глядя на свой грязный подол. — Я чувствую себя кучей битого стекла.

— Для меня вы — самый дорогой бриллиант в короне, — сказал он серьезно.

Мы встали. Город просыпался. Люди начинали выходить на улицы, и первые возгласы восхищения