чувство тут же исчезло, уступив место алчным желаниям: шкура, мясо, панты, жилы. Это завладело мной и было в мозгу, пока ноги рвались через поток воды.

— АА-АХ! — выкрикнул Шанд-Ий, когда один из отростков молодых пантов угодил ему в глаз. — Ай! Сюда! — кричал он.

Но мы не успели: олень каким-то почти сверхъестественным образом вырвался из хватки и рванул через реку. Ий потянулся к нему, но следом согнулся, получив копытами в, вероятно, самую неприятную область. И когда мы оказались рядом с охотником, олень уже выбирался на другой берег, и сразу же перевалил через речной склон и понёсся по альпийским лугам, не оставляя нам и малейшего шанса.

— ТЫ! — выплюнул он мне в лицо с красными, выпученными глазами, держась за промежность. — Не попал! Как⁈ Он был рядом! — кричал он.

— Промахнулся, — ответил я, не желая оправдываться. Да и какой вообще смысл? — Твоё копьё-то где, а? — спросил я.

— Моё копьё⁈ — он тут же перевёл взгляд на брата. — И ты не смог даже копьё швырнуть нормально! Недаром тебя Вака на охоту не брал!

И после этих слов в Айе на миг что-то переломилось. Я только увидел, как занеслась рука, а в следующий миг — глухой звук, за ним хруст, и Ий уже в воде.

— Эй! Ай! Прекрати! — дёрнулся я, вставая между ними. — Вы же одной крови!

— Ты… — прошипел Ай на брата. — Не говори мне больше ничего. — И он тут же пошёл обратно к берегу.

Шанд-Ий стоял, держась за лицо, а по губам, подбородку стекали две алые струйки из сломанного носа.

— Ты как? — потянулся я к Ийю.

— Убери руку! — отмахнулся он. — Всё нормально! А он… он дурак!

— Ты сам виноват, — сказал я, не собираясь сдерживаться. — Зачем сказал такие слова? Верно Ай сделал, что нос тебе свернул, да с таким хрустом.

— Да что ты знаешь⁈ Я его защищал! Всегда!

Он кинулся ко мне и схватил за грудки. А когда такое происходит — человек уже не желает драться, лишь напугать. Так было тогда, так и сейчас. Потому я ухватил его обеими руками за голову и заставил смотреть мне в глаза.

— Думаешь, ему нужна твоя защита? Думаешь, он в ней нуждается? — задал я два простых вопроса в желании наконец достучаться до его разума сквозь пелену излишней заботы и контроля. — Мне кажется, ты не знаешь своего брата… — покачал я головой и убрал руки. А он отпустил мои шкуры.

Я пошёл к берегу, где Шанд-Ай спокойно наблюдал за нами. Он стоял и ждал. А лицо стало таким же непроницаемым и сдержанным, как и в любое другое время.

«А может, это как раз недуг так изменил его? — подумал я. — Сколько всего ему пришлось пережить до этого? Сколько надменности, насмешек, сравнений?»

На самом деле, как бы я ни старался, но я не мог представить, каково ему было. Даже в нашем, казалось бы, цивилизованном мире такие люди сталкиваются с ежедневным непониманием, жалостью и пренебрежением. А что тут, в мире, где твоё физическое состояние — один из ключевых аспектов твоей ценности и важности? Тут подобное было сродни приговору. Но он жил, охотился и не сдавался. На словах это всегда звучит просто, а на деле это ежедневный, неблагодарный труд. Никто не будет считаться с твоими особенностями, когда в желудке пусто. Им плевать, какой у тебя внутренний мир и какая ты индивидуальность.

Самый честный мир за всю историю человечества. И тут выживали не сильнейшие, а те, кто оставался жив. Это был единственный реальный фактор успеха. Единственный способ оставить что-то после себя. И в этой сцене, в этом скупом непонимании двух родных людей, было заключено всё мировоззрение целого вида. Две грани одной великой цели.

«В порядке?» — спросил я жестом, показав его перед животом, так, чтобы его не видел Ий.

— Зачем ты об этом спрашиваешь? — спросил Ай. — Нам нужно набрать воды. Стая ждёт.

И после этого уже никто из нас не проронил ни слова. Мы молча набрали воды, я забрал более и мы пошли обратно.

Я только подумал по пути:

«А ведь это была такая возможность — заложить зерно сомнений в устоявшихся методах».

Но это, конечно, было излишне высокомерно. По крайней мере, я мог воочию показать эффективность боласа и его практическое применение. Но всё про… фукал, прости Господи. Хотя, может, эта стычка как-то поможет разрядиться отношениям братьев. Если Ай станет достаточно хорош, брат уже не сможет отрицать эффективность моих методов. А дальше дело будет за малым.

К моменту как мы вернулись — насквозь мокрые и омрачённые упущенной добычей, — община уже собралась выдвигаться. Женщины на склоне орудовали топорами, дети собирали хворост. Значит, выбрали место не вблизи деревьев. Ну, думаю, на то имелась веская причина. Всё же в эпохе, где дерево было одним из важнейших ресурсов, отказаться от его доступности должно быть серьёзно обоснованно.

— Что я пропустил? — спросил я, подойдя к Белку. Мы сразу передали меха с водой Анке, что всё ещё заведовала продовольственной базой, что включала и воду. А Шанд-Ий отправился отчитываться перед Гормом, как скорее всего и перед Вакой.

— Шако нашёл следы, — сказал Белк, глядя куда-то в сторону, где за лугом темнела полоса корявого леса у скальной стены. — Стая волков. Большая.

Я повернулся к нему, забыв на миг о мокрой одежде и неудачной охоте.

— Может, это наша стая? — спросил я. — Те, что жили у пещеры, пошли за нами.

Я видел их не раз — серые тени на краях временных лагерей, мелькающие меж деревьев. Они держались на расстоянии, но не уходили совсем. Рядом с людьми всегда есть еда. Если охота не задалась, всегда можно полакомиться объедками, обглодать кости, подобрать то, что осталось после разделки туши. Волки не привередливы в этом смысле. А эти, наши, уже знали правила: приближаться больше положенного нельзя. Нарушишь грань — и сытость сменится смертью. Они усвоили это поколениями и уже сами передавали это знание между собой. Ну, естественно, иногда попадались эдакие тупицы, к сожалению, они были не только среди людей, прошу прощения.

Белк посмотрел на меня. Взгляд его скользнул по мокрой одежде, по лицу, на котором, наверное, всё ещё читалась досада от провала. И похоже, он ждал объяснений. Я же только отмахнулся — ну не до того, да и интересного мало, одно расстройство:

— Неважно. Потом расскажу.

Он кивнул, принимая, и вернулся к теме:

— Это чёрные волки. Не наши. И с ними лучше по соседству не жить.

— Настолько