— Может, и так, — согласился я. — А может, нас специально уводят подальше от Габриелы. Ты мне вот что скажи, начальник хре́нов: почему мы занимаемся всем этим дерьмом? У Лиги что, других отрядов нет? Можно ведь направить в Дзержинск какую-нибудь группу, пусть проверят. В конце концов, пусть наведут порядок в Володарске, а мы сосредоточимся на главной цели.

— Можно попробовать, — как-то нехотя кивнул Ворон. — Просто ну… Мы же, вроде как, уже здесь, рядом.

— Брак, я не думаю, что всё это было сделано специально, — задумчиво добавила Полина. — Ворон прав, здесь слишком много переменных.

— Для вас, но не для Габриелы, — отмахнулся я. — Я всего сутки в вашей шкуре, и уже способен просчитать многое на пять ходов вперёд. А у неё шестилетний опыт.

— Хочешь сказать, в Дзержинске ловушка?

— Или очередное пушечное мясо, которое ни на что не влияет. Их цель — тупо отвлечь нас и потянуть время. Город большой, плюс ко всему — закрытый. Там наверняка полно всяких убежищ и бункеров. Мы завязнем там не на один день.

— Вообще, в этом есть смысл, — внезапно поддержал меня Ворон. — Но если мы ошибаемся, последствия будут жёсткие.

— Потому я и предлагаю делегировать полномочия другому отряду. Там ведь обычные рядовые изменённые. Справятся.

— Хорошо, — согласился он. — Нужно заехать в крепость, для связи.

— А что с трофеями? — включила жабу Полина. — Мы что, так просто всё это здесь оставим?

— Я, по-твоему, кто⁈ — уставился на девушку я. — Сейчас едем забирать пикап, потом грузимся.

— А отдых в твоём графике где-нибудь предусмотрен? — пробормотал Ворон. — Уже вторые сутки пошли, как мы на ногах.

— В крепости отоспимся, — ответил я и наконец тронул машину с места.

У нас появилось что-то, более-менее похожее на план. И я был уверен на сто процентов, что мы приняли правильное решение. Гоняться за призраком можно бесконечно. Отряд в Дзержинске дал бы нам очередную подсказку, что направило бы куда-нибудь ещё. Не исключено, что там нас ожидают серьёзные силы с тщательно организованной засадой.

Понятно, что всё это было лишь моими предположениями, и мы сильно рисковали. Но я почему-то не мог отделаться от мысли о том, что прав и раскусил не самый хитрый, но точно рассчитанный план. Англия, что с неё взять? Всю историю своего существования они загребали жар чужими руками, плели интриги и заговоры. Так с чего вдруг всё должно измениться? Впрочем, ладно. Жизнь покажет, где кроется истина. В любом случае мы подстрахуемся.

* * *

Пикап дожидался нас там, где мы его и оставили. Никто посторонний сюда не забредал, а потому мы без каких либо проблем забрали машину и двинули в обратную сторону. В Гороховец мы уже въезжали по темноте, однако нас она только радовала. Наконец-то можно избавиться от этих чёртовых шапок и дышать полной грудью.

Затем мы долго и упорно перегружали трофеи из храма в машины. Всё влезать не желало, и нам пришлось как следует поломать голову. В итоге некоторые вещи мы всё-таки бросили. И как бы странно это ни звучало, ими оказались патроны. Они были обычными, а потому не сказать, что очень ценными. Вместо них мы взяли ботинки, которые поснимали с трупов ещё днём. Шутка ли: за пару хорошей обуви можно просить на обмен два цинка пятёрки. И это ещё при хреновом раскладе. А нам в руки попали практически новенькие туристические «педали». Я не побрезговал и натянул одни на себя.

Полина уселась за руль пикапа. Я забрался в свой «мерин», и уже через минуту мы тряслись на ухабах дороги, ведущей к Мурому. Это ближайшая крепость.

В первые годы о ней ходили не самые хорошие слухи. Поговаривали, что её жители промышляли каннибализмом. Впрочем, в то время много кто употреблял в пищу человечину. Магазины перестали существовать, а запасы на всевозможных складах иссякли буквально за пару месяцев. Об урожаях тогда никто не думал. Всем казалось, что это дерьмо ненадолго, мол: скоро придут военные и накажут злодеев, и человечество вернётся к прежнему беззаботному существованию. Люди в принципе существа оптимистичные.

Вот только этого не случилось. И с каждым днём ситуация становилась всё хуже. А когда остатки выживших спохватились, было уже слишком поздно. Сажать что-либо осенью — бесполезно. То, что тыкалось в землю в мае, было благополучно запущенно ввиду других, более насущных пробоем выживания. По крайней мере, так всем казалось.

Избаловало нас изобилие товаров на полках магазинов. Мы забыли, что значит добывать еду, и решили, будто это никогда не закончится. Увы… Мир изменился слишком быстро и безвозвратно. Понимание пришло лишь тогда, когда полки ближайших супермаркетов опустели, а на огромных продуктовых складах остались только крысы и пустая упаковка.

А затем явилась осень, вслед за которой наступила зима. Голод выкосил и без того скудные остатки выживших. Ему нет разницы, кто ты: олигарх или топ-менеджер, обычный работяга или гениальный математик. В мире нет более могущественной силы, уж я-то точно знаю, о чём говорю. Те жуткие полгода, что я провёл в плену у выродков, до сих пор являются мне в кошмарах. И здесь, на поверхности, времена были не лучше. Поэтому муромских я не осуждал. Неизвестно, как бы я повёл себя, окажись на их месте.

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида, присматривая за идущим позади пикапом, и снова переключился на собственные мысли. Впереди меня ожидало новое испытание. Я впервые собирался пересечь КПП крепости в новой шкуре. Как себя поведёт дружина? Пропустят ли? Или пошлют куда подальше? Вопреки ожиданиям правительства и новым суровым законам, люди не очень-то охотно принимали изменённых в свои ряды. В памяти ещё были свежи воспоминания от тяжёлой войны, комбайном прошедшей по человеческим жизням.

Вскоре показались городские руины, некогда бывшие частью крупного областного центра. Разрушенные многоэтажки превратились в кучи битого кирпича и бетона с торчащей во все стороны искорёженной арматурой. Повсюду следы пожаров. Частный сектор выгорал, как сухая солома, оставляя после себя только фундаменты и пустые, почерневшие коробки. Они, словно памятники былой трагедии, так и торчали здесь через один-два двора, будто гнилые зубы бездомного бродяги.

Настроение сразу поползло вниз. Я никогда не смогу объяснить людям, что моей вины в этом нет. Для них я — выродок, такой же,