перегружать мозги. Но здесь нужно понять главное — разрядную систему счета! Которая упрощает любые исчисления в разы и на порядки! Тут-то бессмысленная цифра «ноль» (Санька называл ее «пусто») становится важнейшей!

Но казакам учеба давалась с трудом.

«Мы-то, в своем XX веке, изучаем эти единицы, десятки и сотни практически в бессознательном возрасте, — вздыхал Санька. — Для нас они естественны, как гравитация, как то, что вода мокрая. А эти парни выросли и, если и учились, то совсем по-иному. Им сейчас мозг ломать приходится. Что, несомненно, больно».

В свою школу он насильно вписал весь «руководящий аппарат», а также объявил, что может прийти любой желающий (последнее сделал специально для выявления пытливых интеллектуалов, которые есть в любой среде — им только реализовать себя нужно). Несколько вечеров Дурной делал маленькие кривые счёты, чтобы наглядно показывать работу разрядов в сложении и вычитании. Они наделали восковые досочки, чтобы решать на них примеры и не переводить кору да кожу (бумаги в Темноводном вообще не было).

Почти месяц ушел на запоминание цифр и решение задачек в пределах десятка. Потом Санька «подключил» второй разряд — и это была катастрофа! Даже со счётами в руках казаки долго не могли усвоить новый математический принцип. Старались решить пример в уме, а потом мучительно вспоминать, какими значками записать ответ. Учитель-атаман боролся с этим жёстко. Зато, когда принцип двух разрядов и использование «пуста» до них дошел, подключение сотен прошло всего за пару дней.

Теперь ученики осваивали сложение и вычитание в столбик. Санька с ужасом ждал, когда придет время внедрять умножение и деление… Самыми главными отличниками в школе были «Делон» (что не удивительно) и даур Харунчин. Либо он — тот самый пытливый гений, которого удалось «проявить». Но, возможно, просто Харунчину не приходилось ломать свой мозг. До этого он не знал никаких цифр и букв, считал только на пальцах. Так что «арабская математика» легла на чистый лист.

Но даже эта «вечерняя школа рабочей молодежи» не могла забрать у Саньки долгие часы тьмы. Как назло, накатила бессонница. За стеной тихо воет метель, рядом совершенно спокойно спит ненаглядная Чакилган, надежно хранимаяонгонами своего рода, а беглец из будущего сидит рядом, закутавшись в суконный плащ — и думает, думает, думает.

Прежде всего, о том, что, борясь с Пущиным, он боролся не с одним человеком, а со всей феодальной Россией. Федор Пущин — не исключение, а правило. Захватить, что плохо лежит, пройти по головам, уничтожить конкурентов — всё это норма здесь. Разве что, последние полвека стало принято всё это делать, прикрываясь верностью царю-батюшке.

«Получается, боролся я со всей этой надстройкой: Кремлем, Москвой, боярством, — размышлял Дурной. — А победил только лишь авантюриста Пущина. Победа весьма и весьма условная… Да и победа ли?».

Если честно, Санька не имел ни малейшего представления, как Кузнец поступил с сукиным сыном боярским. Наверное, отослал к воеводе в Якутск… Воеводе, которому тот служил.

«Нда… Тут можно в три аршина обвинение накатать, а всё решат их личные отношения. Если Ладыженский с Пущиным близки, если дела вместе крутили — никакого суда над Пущиным не будет. Наоборот вывернут всё против… против меня, получается. Но даже, если отправят его в Москву на правёж — это еще ничего не значит. Кремлю не справедливость нужна. Царю-батюшке требуется покорность. Как с тем же Хабаровым».

Санька отлично помнил, как развивалась судьба «злого Хабары» в реальной истории. На Москве его долго мучили и пытали. И, похоже, что цель этих измывательств была не в том, чтобы добиться истины, а просто сломить слишком высунувшегося из общего болота лидера. Дать по торчащей башке. У Хабарова отобрали всё, что не успел забрать Зиновьев, размазали его гордость по дыбе — и простили ему все вины. Царь просто простил подозреваемого. Дал ему жизнь и эфемерную свободу. Из своих рук. Правда, Хабарову велели вернуть долг казне: всё, на что он снаряжал свой полк для похода в Даурию. Ярко так до конца жизни и не рассчитался.

«Как выгодно, — криво усмехнулся Известь. — Даурию примучили и все расходы на Ерофейку скинули. Да тот еще и благодарить до гроба должен был хозяев, что живота не лишили…».

Царская справедливость, она такая. Ведь, если подумать логически: раз Хабарова простили, то его оппонентов должны виновными признать? Фиг там! Главный автор изветной челобитной Степан Поляков был всячески обласкан и оправдан, впоследствии стал сыном боярским и капитаном в драгунском полку. Не было ничего и Зиновьеву, на которого Хабаров прямо говорил, что тот у него мехов забрал на полторы тысячи рублей.

— Каждого низвести до челяди — вот их цель, — уже вслух бормотал Дурной… будто бредил. — Кто-то сам легко гнется, кого-то — силой загнуть надо. А уж коли стал челядью, то и воруй себе смело. Умей только дорогу не переходить тем, кто способен больше хапать…

Это царство создано для Пущиных, а не для Дурных. Санька, ежась от холода, всё сильнее заматывался в плащ. И холодным потом прошибла его вдруг ясная мысль:

«Я не хочу, чтобы здесь была Москва. Очень хочу, чтобы здесь жили русские люди. Трудились, заводили семьи, торговали. Но я просто не смогу сосуществовать рядом со всеми этими воеводами, боярами и прочими кровопийцами. Которым только и нужно, чтобы обобрать эту землю. Выжать из нее все соки — ради своих московских палат белокаменных. И бросить».

Более того, образование подсказывало Саньке, что боярская Россия и выжать-то эти соки не смогла. Поход Хабарова (который был жестоким, но успешным) срезали на взлете. Кузнецу не помогли ни хлебом, ни порохом. Новообразованный даурский воевода Пашков в 1658 году увидит лишь, что от воеводства его ничего не осталось…

И руками разведет.

Спустя десятилетия новые «воры» придут на Амур. Построят Албазинский острог практически с нуля, первыми русскими начнут тут пахать и сеять. И даже ясак для царя-батюшки собирать. Мол, смотри, государь! Мы не бунтари, мы — верная челядь. И царь им даже поверит.

«Не забавно ли, что здесь воры делают то, на что неспособны бояре, — вздохнул Санька, которому было совсем не забавно. — А бояре занимаются тем, чем, по сути, должны заниматься воры».

Зябкий морозец легкой волной прокатился по клети. Или это страх студит тело? Страх от тех мыслей и планов, что начали роиться в его голове.

«Получается, и впрямь ты замыслил строить свое княжество?» — прошелестел иронично мороз.

«Не княжество!» — зло одернул его атаман.

«Неважно, — с треском ломающихся льдинок улыбнулся мороз. — Здесь это только так назовут. А жопа у тебя не треснет?».

«Время покажет» — озлился Известь, очень хорошо слыша неприятный