в кровь.

Дурацкое упрямство.

Светлое.

Очень мое.

Я посмотрела на него и сказала:

— Ладно.

Он чуть прищурился.

— “Ладно” — это согласие?

— Это “мы попробуем”. Не наглей.

И только после этого он улыбнулся. Нормально. Почти тепло.

А я отвернулась к морю, потому что если бы еще секунду смотрела на него в таком свете, то опять бы забыла, что у нас вообще-то война.

Глава 16. Лед

На следующее утро я проснулась от того, что кто-то очень нагло и совершенно безжалостно засовывал мне за шиворот что-то холодное.

Не просто холодное.

Ледяное.

Я взвыла, подскочила на своем каменно-убогом островном “ложе” и, не открывая глаз, вслепую махнула рукой в сторону предполагаемого врага.

Враг увернулся.

Очень ловко.

И довольно хмыкнул.

— Доброе утро, — сказал Джей голосом человека, которому сейчас слишком хорошо живется.

Я резко распахнула глаза.

Этот паразит стоял прямо передо мной, абсолютно бодрый, подозрительно довольный и, если судить по мокрым пальцам, только что лично обеспечивший мне внеплановое пробуждение.

— Ты... — прошипела я, сжимая зубы так, что аж скулы свело. — Ты вообще жить хочешь?

— С тобой? — хмыкнул он. — Сложный вопрос.

Я нащупала за спиной мокрую гадость, извлекла ее наружу и уставилась на собственную ладонь.

Комочек снега.

Я медленно перевела взгляд на него.

Потом на солнце.

Потом на море.

Потом снова на него.

— Ты где, мать твою, снег взял?

— Секрет.

— Я тебя убью.

— Позже. А пока собирайся.

— Куда?

Он кивнул куда-то мне за спину.

Я обернулась.

И увидела птицу.

Ту самую. Огромную. Серо-хохлатую. Оскорбленно-прекрасную. Она стояла на скале, перебирая когтистыми лапами, и смотрела на меня с таким выражением, будто заранее не одобряла все мои будущие решения.

— О нет, — сказала я.

— О да, — с удовольствием отозвался Джей.

— Я еще от вчерашнего не отошла.

— Отлично. Будешь живая и нервная. Это полезно.

— Это ты сейчас как учитель сказал или как садист?

— Как реалист.

Ненавижу, когда он так отвечает. Потому что звучит как очередная гадость, а через три секунды понимаешь, что он, к сожалению, прав.

Вета уже сидела на камне чуть поодаль и сосредоточенно ковыряла палкой песок. За последние сутки она будто притихла сильнее, чем раньше. Даже когда не помнишь, кого потерял, тело, кажется, все равно что-то знает. Не умом. Кожей. Воздухом вокруг. Тишиной, которой стало больше, чем было.

Я поднялась, отряхнула штаны и подошла к ней.

— Ты как?

Она подняла голову. Огромные серо-голубые глаза смотрели слишком серьезно для ребенка.

— Хорошо, — соврала она.

Вот ведь.

Еще одна.

— Угу, — сказала я. — Я тоже.

Она чуть улыбнулась. Совсем краешком рта.

Ну вот и поговорили.

Собирались мы недолго. Да и собираться, если честно, было особо некуда. В Игре вообще многие вещи быстро теряют нормальный человеческий смысл. Ты можешь идти в неизвестность, но если умеешь хоть немного взаимодействовать со средой, то с большей вероятностью не умрешь от голода, холода и прочей бытовухи. От кого-нибудь с очень плохим характером — да. От очередной ловушки — легко. А вот от “не взял запасные носки” обычно нет.

Хотя, пожалуй, в реальности меня бы это очень оскорбило.

Мы залезли на птицу. Вета — первая и с заметно большим энтузиазмом, чем я. Дети вообще странные существа. Вчера — гонки, смерть, кровь, ужас. Сегодня — о, большая птичка, как интересно. Иногда я им завидую. Немного. Очень немного. Потому что быть ребенком в Игре — это все равно что быть фарфоровой чашкой в тире.

— Держись крепче, — сказал Джей, когда я устроилась позади него.

— Не учи ученого.

— Ты не ученый.

— Очень обидно.

Птица резко расправила крылья, и земля провалилась вниз.

Я вцепилась в перья.

Не потому что боялась высоты. Ну ладно, боялась. Но не настолько. Просто когда под тобой не дерево, не крыша и не твоя собственная сила, а чья-то очень живая и очень большая спина, хочется иметь хоть какую-то иллюзию контроля. Пусть даже через сжатые пальцы и предельно серьезное лицо.

Поначалу лететь было почти приятно. Ветер в лицо, солнце, море под нами, даль впереди. Даже остров довольно быстро превратился в маленький темный камень посреди воды. Но потом начало холодать.

Сначала чуть-чуть.

Потом неприятно.

Потом серьезно.

А потом я поняла, что у меня зубы стучат.

— Ты издеваешься? — спросила я, стараясь говорить так, чтобы не кусать себе язык. — Мы куда летим? На край мира?

— Почти, — ответил он.

— Очень смешно.

— Не спорю.

Я закатила глаза, но тут же пожалела — ветер сразу полез под ресницы, и пришлось моргать, как сове с похмелья. Вета, конечно, устроилась лучше всех. Эта мелкая зараза зарылась в перья так, будто всю жизнь провела на летающих курицах размером с дом, и, кажется, даже ловила ртом снежинки.

Снежинки.

Я медленно вытянула руку вперед. На ладонь действительно упало что-то холодное, белое и круглое.

Я посмотрела на него.

Потом на небо.

Потом опять на него.

— Ты серьезно?

— О чем?

— Ты тащишь нас в снег.

— Да.

— Я тебя ненавижу.

— Это я уже слышал.

Внизу море постепенно сменилось льдом.

Не сразу. Сначала просто появились темные полосы среди воды, потом белые разводы, потом целые поля, будто океан местами решил притвориться сушей. А потом впереди выросли горы. Ледяные. Острые. И над ними — серое, почти белое небо. Красиво до безобразия. И совершенно не по моей душевной организации.

Птица пошла ниже.

Ветер стал совсем злым.

Я уткнулась лбом в спину Джея и мрачно подумала, что если выживу, то обязательно отомщу. Очень. Творчески. Например, заставлю его сидеть со мной на пляже в июльскую жару в шерстяном пальто. Или буду будить снегом каждое утро ближайшую неделю.

— Не бурчи, — донеслось до меня сквозь ветер.

— Я не бурчу, я проклинаю.

— Это чувствуется.

Птица ударила лапами в снег.

Меня тряхнуло.

Я сползла вниз, кое-как сохранив остатки достоинства, и тут же по щиколотку провалилась в белое.

— А-а-а! — очень достойно завизжала я. — Холодно!

Вета, естественно, уже скакала рядом, как маленький рыжий бес.

— Смотри, сколько снега! — восторженно закричала она и швырнула в Джея снежком.

Попала.

Я даже не успела порадоваться.

Потому что в следующую секунду он...