— Это как? — спросил Саня.

— Как всех. Смолина проходит то же, что проходил каждый в этой клинике, испытательный срок. Только настоящий, — я обвёл их взглядом. — Руки её я видел, руки у неё не хуже моих. Испытывать будем другое, то, что у неё внутри. Я начну давать ей задачи, в которых придётся выбирать между протоколом Синдиката и живым зверем. Не подстроенные, у нас таких задач каждый день по три штуки, надо только не отводить её в сторону, как я делал сегодня. Выберет зверя, всякий раз, когда будет больно и невыгодно, узнает всё, и узнает от меня. Выберет протокол, и расстанемся раньше, чем она успеет хоть что-нибудь услышать. По рукам?

Стационар выдохнул. Денисов кивнул первым, серьёзно и без колебаний, и по этому кивку я видел, что он вспоминает собственный экзамен, тот, о котором мы оба знали и который он в своё время сдал.

Саня выдохнул и полез за остывшим чаем. Ксюша молчала, как молчит человек, который услышал в чужом приговоре отголосок своего. Испытательный срок. Проверка того, что внутри. Всё это в её жизни уже было, с историей, которую мы оба помнили, и она первой из всех поняла, что я предлагаю Смолиной честную сделку.

— Феликс, — я повернулся к жёрдочке, где комендант сидел мрачнее тучи. — К тебе отдельно. Молчать придётся и дальше, потерпи. Но статус меняю. С этой минуты ты не «обычная сова». Ты контрразведка объекта. Операция под прикрытием, легенда «птица», срок до особого распоряжения. Наблюдение за объектом «Новый врач» веди в полном объёме, доклады принимаю наедине, после закрытия смены.

Перемена была мгновенной. Феликс выпрямился, распушился, глаза его вспыхнули огнём, и униженного молчальника на жёрдочке не стало, там сидел разведчик в тылу врага, и каждое его будущее «угу» превращалось из позора в шифровку.

— Есть принять объект под наблюдение, — отчеканил он с наслаждением. — Разрешите уточнить порядок кодовых обозначений в докладах?

— Разрешаю. Только без фанатизма, комендант.

— Фанатизм не предусмотрен уставом, — с достоинством ответил Феликс, из чего следовало, что кодовые обозначения он придумывал уже сейчас, все сразу.

Разошлись мы за полночь, и, закрывая клинику, я подумал, что с этого вечера у нас начинается странная жизнь, каждый рабочий день со Смолиной будет экзаменом, о котором знают все, кроме экзаменуемой. Оставалось надеяться, что принимать его мы будем честно. И что сдавать она будет так же.

Утром, ещё до первых пациентов, ко мне подошла Ксюша и положила на стол тонкую картонную папку, с аккуратной наклейкой «Администратор. Стажировка».

— Кандидаты, — сказала она, глядя чуть мимо меня. — Из оставшихся откликов. Я отобрала троих. Выбирайте вы.

Я открыл папку при ней, не откладывая.

Три резюме, к каждому её листок с разбором, опыт, сильное, слабое, вопросы на собеседование. Первая, женщина сорока двух лет, регистратура районной поликлиники, четырнадцать лет стажа, «умеет в очередь из тридцати человек». Второй, парень из зоомагазина, «знает корма и владельцев, не знает документооборот, обучаем». Третья, администратор стоматологии, «идеальна по бумагам, проверить на живучесть». Ни одной белой рубашки с проникновенным рукопожатием. Отбор был въедливый, её фирменный, тот самый, за который я и держал её на этой стойке.

Я закрыл папку и подвинул обратно через стол.

— Собеседования проведёшь ты.

Ксюша подняла глаза, впервые за два дня посмотрев прямо.

— Ты отобрала правильно, — сказал я. — Все трое живые, любого можно брать и учить. Дальше твоя работа, зови, гоняй по своим вопросам, я зайду на последние пять минут каждого, посмотреть глаза, представиться. Стойка твоя, стажёр твой. И про вчерашнее, чтобы закрыть тему раз навсегда. Владислава я завернул за другое, месть я бы ещё пережил, у мести хотя бы честный мотив. Ты врала. Причём себе первой, мне уже по инерции. Убедила себя, что это кандидат, и понесла его сюда с серьёзным лицом. Вот за это и был разговор. Со своими людьми, Ксения, как со зверями, им не страшно, когда ты злишься. Им страшно, когда ты притворяешься.

Ксюша стояла и слушала, и по лицу её шла оттепель, без плана внутри. Она шмыгнула носом, кивнула и забрала папку со стола.

— Первого позову в четверг, — сказала она уже от двери. — Тётеньку из поликлиники. Мне кажется, она всех нас построит.

— На это и надеюсь, — чуть улыбнулся я. — Нас давно пора.

В середине приема позвонил Гольдман, между кроликом с абсцессом и попугаем-матерщинником, которого хозяйка привела «почистить лексику».

— Он же эфирный, второй уровень! — убеждала она меня, пока попугай с жёрдочки-переноски развёрнуто комментировал очередь, погоду и мою квалификацию. — Должна же быть какая-то процедура!

— Процедура одна, не смеяться, когда он это говорит. Подкрепление уберёте, лексика уйдёт за месяц. Медицина тут бессильна, мадам, тут педагогика.

Попугай высказался о педагогике так, что Саня уронил швабру. На этой ноте телефон и зазвонил.

— Михаил Алексеевич, — голос в трубке был бодр. — Не отвлекаю? Впрочем, отвлекаю, и по делу. Аукцион перенесли. Он завтра.

— Завтра?..

— Завтра, — подтвердил Гольдман. — Гильдия-распорядитель торопится сбыть молодняк и часть имущества до того, как поползут слухи. Какие слухи, спросите вы, и я отвечу, что вопросов о происхождении лотов мы с вами не задаём, но газеты вы читаете, сами поймёте. Теперь к делу, записывайте. Адрес получите за два часа до начала, таковы правила площадки, безопасность. Вы в списке как мой личный эксперт, плюс один ассистент, фамилию ассистента жду сегодня до шести. Предпоказ лотов за час до торгов, для списка экспертов, рекомендую не опаздывать, всё интересное осматривают в первые двадцать минут. Вопросы?

— Один. Оплата и вывоз, если я что-то беру?

— Расчёт на месте, вывоз в течение трёх дней, транспорт могу дать свой. Деловой вопрос, одобряю, — в трубке помолчали, и следующая фраза прозвучала другим тоном, ниже. — И ещё, Михаил. Форма одежды вечерняя. Строго. Это не ваш уютный пет-пункт, там встречают по швам на пиджаке, а провожают по чековой книжке. Не подведите.

Гудки.

Я стоял с трубкой у уха и переваривал в порядке поступления.

Первое, завтра. Ремонт в разгаре, приём расписан, Смолина в клинике второй день, и на всё это сверху падал аукцион, ради которого затевалась половина моих планов. Перенос на «завтра» означал, что весь завтрашний день клиника живёт без меня и без Денисова, потому что мне нужен был именно он.

Второе, и об него я споткнулся почти всерьёз, вечерняя форма одежды.

Я мысленно открыл свой шкаф. В шкафу висели четыре медицинских халата, две куртки на два сезона и свитер с воротом, растянутым до состояния хомута. Всё. Пиджака у меня не