лоб не полезем, — сказал я тихо. — В лоб он нас и ждёт. И справа, по сухому, тоже ждёт. Пойдём через само болото, низиной. Его он за непролазное держит, оттого и не стережёт совсем.

Ракетницу, полученную перед выходом у полковой команды связи, я держал за пазухой вместе с четырьмя белыми патронами.

— Сигналы запоминайте. Одна белая — Зотов открывает по гребню. Две белые подряд — Бородач ведёт середину через проволоку. Четвёртый патрон запасной.

Я повёл прутиком по глине, расставляя своих.

— Сибиряк — впереди, ищет твердь; где он пройдёт, там и мы. Зотов, оба максима — на тот бугор слева. Увидишь одну белую — открывай по гнёздам и тяни огонь на себя. Бородач — с зелёными в середине. Двое старых режут проход, но людей не подымаешь, пока не увидишь две белые подряд. Главный удар — справа, из топи.

Я поглядел на Лагунова.

— Ты остаёшься при своём отделении. Приказ Бородача передаёшь без отсебятины. Проволоку начнут резать — людей держишь лежать. Две белые увидишь — идёшь с ними через проход. Раньше не дёргаться, позже не отставать.

— Понял, ваше благородие.

— Не мне скажешь, что понял. Людям своим покажешь.

— Болото бы выдержало, — сказал бородач.

— Болото выдержит, — ответил я, хотя твёрдо этого не знал. — Сибиряк проведёт.

Сибиряк только повёл плечом. И от этого его молчаливого движения мне стало чуть спокойнее, чем было прежде.

Светать начинало нехотя, сквозь сырую муть. Я тронул сибиряка за плечо. Он скользнул в туман первым.

* * *

Сибиряк твердь нашёл.

Он провёл нас низиной по одному ему ведомой стёжке. У твёрдого края я достал ракетницу и выпустил одну белую. Она поднялась над туманом и на миг высветила гряду снизу.

Слева ударил Зотов. Оба максима разом, сосредоточенным огнём, по гнёздам на гребне. Австриец заглотил приманку. Главный огонь повернулся туда, на Зотова, на ложный удар.

— Вперёд, — сказал я негромко. — Гранатами. Накоротке.

Мы выметнулись из осоки на твёрдый край и пошли в гнёзда с фланга. Первое взяли с налёта — гранатой в затылок расчёту, что бил влево и нас прозевал. Второе огрызнулось: пулемётчик успел развернуть ствол, полоснул накоротке, срезал двоих наших разом. Сибиряк снял его с колена, одним выстрелом. Третье забросали через бруствер.

И тут с правого края, от сухой ложбины, по нам ударило. Резерв. Тот самый, что австриец посадил встречать обходящих по твёрдому.

Я вскинул ракетницу и выпустил две белые подряд. Они вспороли серую муть над грядой.

Бородач ждал именно этого. Двое старых уже прорезали проход в проволоке, и он повёл середину короткими перебежками на сухую ложбину.

У самого прохода люди на миг встали. Первый молодой залёг поперёк щели, перегородив дорогу прочим.

Лагунов оказался рядом. Сам он был белее того мальчишки и в землю вжался не хуже. Но за ним лежали те самые новички, которым он три дня толковал, что ротный ведёт их на убой. Они глядели теперь на него.

Он не сделался вдруг храбрецом. Боялся до тошноты. Но спрятаться уже не смог.

— По одному! Не вставать! За мной, коротко!

Он прополз через разрез первым, дёрнул за ремень лежавшего поперёк прохода и освободил щель. Молодые потянулись следом. Бородач подхватил их дальше и развернул против резерва.

Гряда заработала на два конца — мы по гнёздам, Бородач по ложбине. Огонь её сломался, заметался, повернулся на нас.

На гребне, у каменной риги, австриец уперся накрепко. Там сидел кто-то с головой: посадил в ригу пулемёт, прикрыл подходы, держал гребень расчётливо, не давал нам разогнаться. Мы залегли. Под огнём из риги не подняться было, а не подымешься — не возьмёшь гряду, а не возьмёшь — весь труд впустую, и тогда уж точно умоемся.

— Зотов! — крикнул я связному. — Один максим сюда, на правый край, бить по риге. Второй пусть держит бугор, как держал. Слышишь? Один сюда — другой там.

Связной нырнул в дым. Покуда волокли максим, лежали под огнём, вжавшись в землю. Рядом со мной лежал конопатый, белый как мел. Крестился мелко, что-то шептал и головы не подымал. Я не стал его трогать. Пусть крестится, лишь бы лежал, лишь бы не вскочил сдуру в рост. С бугра, как и было велено, всё стучал второй максим — один, упрямо, продолжая долбить левую часть гряды и оттягивая её огонь на себя. Зотов выволок первый на правый край, ударил по риге, по чёрному её оконцу. Австрийский пулемёт на миг захлебнулся, сбился. Этого мига хватило.

— Вперёд! — заорал я и кинулся первым.

Добежали до риги броском, накоротке, через десяток открытых шагов, на которых всё решалось. Конопатый, оторвавшись наконец от земли, бежал рядом, пригнувшись, не отставал — то ли страх его подбросил, то ли стыд лежать, когда ротный встал. Гранаты пошли в оконце, в низкую дверь. Сорока метнул последнюю и сразу присел за выступ кладки, прикрыв голову, — учёный, знал, что осколок в камне даёт рикошет. Рвануло глухо, пыхнуло пылью и кислым дымом из оконца. И гряда стала наша — почти.

* * *

Австрийца с гряды мы сбили, но дёшево он нам её не отдал.

Уцелевшие откатились с гребня вниз, к деревне, отстреливаясь, унося раненых. Иные подняли руки. Этих не трогали — не до них было. Я выскочил на самую верхушку и оглядел реку. Узкие мостки под нами теперь не простреливались. По ним могла пройти пехота, а к самому мосту уже можно было подвести рабочие команды и расширять переход без того, чтобы неприятельский пулемёт снимал людей с досок одного за другим. Я крикнул закрепляться.

Австриец не вернулся. То ли некем стало, то ли приказа не было. Огонь стих. Над грядой встала та звенящая нехорошая тишина, что приходит после дела, когда всё уже кончено, а отойти ещё нельзя, и в ушах стоит сплошной звон, и руки ещё дрожат.

И тогда я стал считать.

Считать пришлось много. Гряда обошлась дорого. Из тех, кого я привёл из топи, недосчитался семерых убитыми и вдвое того ранеными. Двое моих охотников полегли у второго гнезда — те, кого пулемётчик срезал, развернув ствол; одного я знал ещё с прусского мешка; вместе прошли Гнилое и Городок, а тут, на безымянной галицийской гряде, я его не уберёг, не доглядел. Он лежал теперь у бруствера, накрытый своей же шинелью.

Зелёных выбило больше — по неопытности, как я и боялся. Один встал в рост, где надо