Окунева застал над картой. Пенсне сидело криво, сам он сутулился, а в углу рта залегла та складка, что бывала перед жарким делом.

— Принял роту? Обживаешься?

— Обживаюсь, господин подполковник. Сыровата. Костяком тяну.

— Дотянешь после. Австриец заупрямился. Зацепился за гряду за рекой, окопался, держит переправу. Полку идти, а гряда поперёк горла.

Он провёл пальцем по обозначенному на карте мосту.

— Мост они попортили, но не сожгли дочиста. Настил снят, ближний пролёт обрушен. Устои стоят, под ними часть продольных балок уцелела. Днём сунуться нельзя: гряда видит и мост, и дорогу. Ночью, коли сперва снимешь береговой пост, людей по одному провести можно.

— Инструмент дадите?

— Из полкового обоза получишь две пилы, топоры и канат. Доски ищи поблизости, жердей в фольварках довольно. Людей под работу выберешь у себя. У тебя рота, подпоручик, а не десяток охотников. Среди двух сотен найдутся и плотники.

— Береговой пост где?

— Вот здесь, выше дороги. Смотрит на мост и на подступы. Что под самым настилом творится, с гряды не видят. Сибиряк твой разберётся.

— Когда выступать?

— Завтра вечером. За ночь снимешь пост, наладишь переход. К рассвету рота должна быть на той стороне. Ракетницу и четыре белых патрона получишь у полковой команды связи.

Я вышел в сумерки и первым делом позвал Михеева.

— Кто у нас до войны с деревом работал?

К ночи передо мной стояли два плотника, трое столяров, колёсник, кровельщик и ещё двое, уверявшие, что всякую деревенскую работу знают. Старшим поставил бородача.

— Мост вы мне не строите. Нужен проход для людей. По одному перейти, пулемёты по частям перенести. Подвод не будет.

— Коли сваи да балки стоят, сделаем, вашбродие. Только сперва с того берега стрелять перестанут пускай.

— За это отвечаю я.

Зотову велел приготовить оба Максима к разборке. Сибиряка с двумя охотниками отправил поглядеть мост издали. Михееву приказал добыть доски с пустого сарая и сложить их под брезентом.

Глава 12

«Честный враг»

На дальний берег вышли затемно по тому, что до полуночи было разбитым мостом, а к рассвету стало узкими мостками.

Австриец испортил переправу основательно, но торопился. Настил сняли, часть досок сожгли, ближний пролёт обрушили в воду. Устои уцелели, и под чёрной водой между ними угадывались две продольные балки. Для подвод мост был мёртв. Для человека — ещё нет.

Охотники пошли первыми.

Сибиряк спустился под устой, обвязал грудь канатом и лёг на мокрую балку. Добрался до дальней сваи, закрепил канат и дважды дёрнул.

Следом переправились я, Сорока и ещё трое. Береговой пост сидел выше моста и глядел на дорогу. Со стороны реки нас не ждали. Сибиряк обошёл яму с тыла. Всё кончилось без выстрела.

Только после этого я подал условный знак.

Бородач привёл рабочую партию. На уцелевшие брусья положили жерди, поверх них — доски, снятые вечером с пустого сарая. Там, где пролёт обвалился, перекинули две длинные слеги, стянули канатом и прибили сверху поперечины. Сбоку протянули верёвочный поручень.

Мостки вышли узкие и зыбкие, для одного человека. Подводу они не выдержали бы, лошадь на них не завести. Но роте большего пока и не требовалось.

Зотов разобрал оба Максима заранее. Тела машин обернули промасленным холстом. Замки и ленты пошли в отдельных коробках. Станки несли по четверо; двуколки оставили на нашем берегу.

Рота пошла по одному, с промежутком. В воду никто не ушёл. Патроны остались сухими. За час с небольшим перевели всех. В закрытой от гряды ложбинке собрали пулемёты, залили кожухи, проверили затворы и пересчитались.

Позади остались узкие мостки. Впереди лежала гряда.

Окунев не соврал, ставя меня сюда. Гряда лежала поперёк нашего пути длинным пологим горбом, и горб этот был обжит и окопан с толком. Не наспех, не как роют, отступая, а основательно, в полный профиль, с пулемётными гнёздами по гребню и проволочным заграждением на кольях в три ряда перед окопами. Тот, кто там сидел, уходить не собирался.

Я лежал в мокром бурьяне на занятом берегу и читал гряду — не как пейзаж, а как огонь и мёртвые зоны. Слева гряда круто обрывалась к реке: там не пройти. Посередине, в лоб, лежал голый пологий скат, на котором всякого, кто пойдёт в рост, срежут не доходя проволоки; о такую же гряду на той неделе умылся соседний полк, оставив на скате цепь убитых и не продвинувшись ни на сажень. А справа гряда сбегала в заболоченную низину, изрытую старицами, и за низиной, у самого правого крыла, темнела сухая ложбина — твёрдый, удобный подход в обход проволоки.

Вот на эту-то сухую ложбину я и глядел дольше всего. Потому что её видел не я один. Обойти упорную позицию с фланга — первое, что приходит на ум всякому, кто хоть раз водил людей в дело; не дурак же там сидел, коли окопался в полный профиль. Стало быть, и он этот обход прикинул раньше меня. И, прикинув, выгородил себе у сухой ложбины местечко поукромнее и посадил туда людей — с пулемётом ли, с десятком ли стрелков, — встретить во фланг того умника, что сунется обходить по твёрдому. Я этого его резерва не видел, но знал, что он там, так же твёрдо, как знал бы своё, будь я на гряде. Пойди я ловким обходом по сухому — и угожу ему ровно в приготовленные объятия, и положу своих не хуже, чем в лоб.

Оставалось одно, и оно было скверное. Между голым скатом и сухой ложбиной лежало само болото — топь, старицы, осока в рост, гнилые окна меж кочек. Туда австриец не смотрел вовсе. Он держал болото за непролазное и был прав: сунуться в него — затея для безумца, особенно с сырой ротой, которую трясина засосёт прежде неприятеля. Топь не считалась дорогой. И именно потому, что она не считалась дорогой, по ней меня и не ждали — ни в лоб, ни ловким обходом, нигде.

Я долго лежал и приглядывался, и выбирать приходилось не между хорошим и дурным, а между дурным и совсем скверным. В поле есть грязь, усталые люди, зыбкие мостки за спиной и упорный, неглупый враг на горбе впереди, — и надо из этого скудного набора сложить дело так, чтоб своих полегло поменьше, а гряду всё же взять.

Я отполз назад, к своим старшинам, и начертил прутиком на сырой глине то, что надумал: гряду, скат, болото справа, сухую ложбину за ним.

— В