одиннадцати страниц девять написаны человеком, который знает структуру вашей артели изнутри: цены, паи, договорную схему с колхозом. По состоянию на конец восемьдесят шестого года.

— Подпись.

— Подпись стоит «группа коммунистов». Но сопроводительное письмо от Брянского обкома подписано заведующим орготделом, а в листе согласования, — Дымов сделал паузу, и я услышал, как он переворачивает страницу, — в листе согласования среди готовивших значится инструктор райкома Семихин А. И.

Вот и вышел из тени человек с тяжёлыми часами. Не статьёй, не доносом — запиской «о необходимости изучения», самым безопасным жанром аппаратной войны: предложить изучить — это не обвинить, это проявить принципиальность. Отказать в изучении нельзя — время гласности. Согласиться — значит запустить комиссию, которая поедет «изучать» с заранее собранной фактурой конца восемьдесят шестого года.

И жанр, и момент были выбраны грамотно, отдадим должное. Записка легла в обком через две недели после нашего семинара — то есть после того, как «изучение опыта» прозвучало из уст самого облисполкома: Семихин разворачивал наше же оружие, наши же слова, только остриём обратно. Изучали? Прекрасно. Давайте изучать глубже — «в свете задач укрепления законности». И фактура конца восемьдесят шестого была выбрана не по бедности: именно тогда, до регистрации в союзном реестре, до министерского акта, до публикации отчётности, наша документальная оборона была на полштыка мельче нынешней. Бить решили в самое старое место кладки. Значит, изнутри постройки её с тех пор не видели. Это, среди прочего, была хорошая новость: год работы «в совершенном виде» противник в своей картотеке не имел.

— Фактура по восемьдесят шестой год, говорите. А по восемьдесят седьмому у них, выходит, ничего?

— По восемьдесят седьмому у них областные сводки и ваша публикация в «Заре». То есть — ваша версия событий, проверенная райфинотделом. — В голосе Дымова послышалось что-то почти похожее на удовольствие. — Занятно выходит, Павел Васильевич: вы свою оборону опубликовали раньше, чем по вам выстрелили. Я такое в аппаратных делах видел дважды за жизнь, и оба раза это делали люди, которым потом завидовал.

— Что Стрельников?

— Стрельников расписал записку Лысенко с резолюцией «рассмотреть в установленном порядке». Это самая холодная из возможных резолюций — без сроков и без оргвыводов. Но не рассмотреть совсем он не может: бумага зарегистрирована в ЦК. — Дымов помолчал. — Думаю, до Нового года будет тихо: конец года, отчёты, не до того. А в начале восемьдесят восьмого ждите движения. У вас есть месяца три, Павел Васильевич.

Я опустил трубку на рычаг и посмотрел в окно. За окном стоял октябрь — ясный, сухой, с убранными полями и спокойным дымом над крышами. Деревня жила своим обыкновенным понедельником: у мастерской Лёха гонял двигатель, от школы шла стайка первоклассников, у магазина разгружали хлеб. И я отметил, что новость, от которой год назад у меня свело бы плечи, сегодня легла в голову ровно, как входящая в журнал регистрации: номер, дата, содержание, срок исполнения. Сто свидетелей разъехались по шести областям и помнили то, что видели. Документы лежали в трёх вариантах соответствия, и четыре описи отделяли нас от фактуры противника. Зерно — все тридцать четыре центнера с гектара — лежало в закромах, не на знамени. Оборона, которую мы строили с февраля, оказалась построена в срок — на полштыка раньше, чем по нам решили ударить.

Вечером я собрал малый круг — Зинаиду Фёдоровну, Мишку, по телефону Артура — и сказал каждому одно и то же, без драматизации: с января возможна комиссия, готовность по документам — к Новому году, работаем как работали. Зинаида Фёдоровна выслушала и спросила только: «По какой год фактура у… интересующихся?» По восемьдесят шестой, сказал я. Она позволила себе то, что позволяла раз в пятилетку, — улыбку в одну восьмую: «Тогда им будет любопытно. У нас с тех пор четыре описи сменилось». Артур в трубке помолчал и подвёл итог по-своему: «Год назад от такой новости я бы ночь не спал. А сейчас послушал — и знаешь, Дорохов, чего хочу? Чаю хочу. Это ты нас так выучил или мы сами?» Я сказал, что не знаю. И простился раньше, чем захотелось ответить красиво.

Я открыл блокнот и записал: «12.10. Семихин — записка через Брянск, фактура конца 86-го. Резолюция холодная. Три месяца. Время глагола: успели — почти всё уже 'сделано»«. Подумал и добавил последнюю строку, спокойную, как метеопрогноз: 'Что ж. Изучайте».

Глава 13

«Седьмое ноября»

Второго ноября страна села к телевизорам слушать доклад к семидесятилетию, и наша деревня села вместе со страной — кто дома, кто в клубе, где Мишка к юбилею наладил второй телевизор, списанный из школы и возвращённый им к жизни за два вечера.

Деревня к юбилею готовилась без надрыва, но основательно, по-хозяйски: подкрасили клуб, школьники под валентининым руководством сделали к дате выставку — «Наше село за семьдесят лет», для которой тётя Поля и Тамара перетрясли сундуки и нанесли фотографий, каких я не видел за девять лет: Рассветово двадцатых, соломенные крыши, первый колхозный трактор с гордой надписью мелом на радиаторе, довоенная ярмарка. У одной фотографии я простоял дольше прочих: тридцать восьмой год, бригада на фоне того самого четырнадцатого поля, и во втором ряду — десятилетний мальчишка в отцовской кепке, в котором безошибочно угадывался Кузьмич. Поле было то же. Кепка, можно считать, та же. Между фотографией и сегодняшним днём лежало полвека, война, восемь центнеров с гектара и тридцать четыре.

Я слушал доклад дома, с Валентиной, и слушал, надо признаться, двумя разными людьми. Один — председатель Дорохов, депутат, который машинально отмечал формулировки: «трагические страницы», «возвращение к ленинским нормам» — по этим формулировкам аппаратный слух угадывал, какие фамилии теперь можно произносить на собраниях, а какие пока рано. Второй слушатель сидел глубже, и ему было не до формулировок. Семьдесят лет. Юбилей строя, которому — я знал это с точностью до месяца — оставалось четыре года и два месяца. Я смотрел на торжественный зал в телевизоре, на лица в президиуме, серьёзные, уверенные, многие — искренне уверенные, и чувствовал себя человеком, приглашённым на семидесятилетие крепкого с виду юбиляра, — тем единственным гостем, который знает диагноз.

— Ты чего притих? — спросила Валентина в перерыве трансляции.

— Думаю, что на наш с тобой век юбилеев ещё хватит, — ответил я, и это была правда, только юбилеи я имел в виду другие: свадебные, урожайные, человеческие. Эти оставались при любой власти.

— Хватит, — согласилась Валентина, глядя в телевизор поверх очков. — У нас, между прочим, через три года серебряная. Двадцать