– Что с ней такое? – спросила она.

– Оставьте нас в покое, пожалуйста, – тихо попросила Роза. – Пожалуйста… Пожалуйста.

Не знаю, ушли они или остались, мне было все равно. Роза обнимала меня, пока судорожные рыдания не перешли в тихий плач, и продолжала обнимать, пока слезы и всхлипы не унялись, а мое горе не вернулось в сердце, где поселилось навсегда. Я лежала у нее в руках обмякшая, как сломанная кукла.

Никогда я не позволяла никому, кроме Эмили, утешать меня, и никто, кроме нее, не видел моих слез. Даже Томас. Я научилась глотать слезы еще совсем маленькой, догадавшись, что если заплачу – мать поймет, что сделала мне больно, а этого удовольствия я ей доставлять не хотела. К пяти годам я перестала плакать, когда она нас била, не показывала ни слез, ни эмоций.

С дорогими друзьями было то же самое. Эмили беззвучно плакала во время игр, а я нет. Я наблюдала за тем, что они со мной делали, не издавая ни звука, и на моем лице не дрожал ни один мускул, а потом одевалась, брала Эмили за руку и выходила из комнаты. Иногда было так больно, что приходилось плакать, чтобы как-то облегчить боль, но плакала я только при Эмили или одна. Бывали случаи, что я уже была готова расплакаться при ком-то, но мне всегда удавалось обуздать свои чувства, загнать их в себя. До сегодняшнего дня. Сегодня все вышло иначе. Что-то сдвинулось.

Видя мою открытость, Роза рассказала мне больше о себе. Весь остаток дня она делилась со мной подробностями, которые никогда никому не доверяла, даже работавшим с ней терапевтам. Она рассказала, что совсем не знает своего отца. Когда ей было всего шесть месяцев от роду он ушел к восемнадцатилетней девчонке, с которой завязал роман, пока ее мать ходила с животом.

– Мама говорит, что та девка была совсем соплюха, к тому же тупая как дерево, ее интересовали только его деньги. Зато молодая и красивая – видимо, на все остальное ему было плевать. После этого она с ним ни разу не встречалась и не говорила.

– И твоя мама никогда о нем ничего не рассказывала?

– Не-а. Как будто его никогда и не было. При посторонних она называла его донором спермы, наверное, все думали, что я из пробирки, искусственное оплодотворение.

Отец ни разу не прислал ей ни подарка на Рождество, ни открытки на день рождения. Но она хотя бы знала, кто ее отец. Я-то и понятия не имела. Мать никогда ничего не рассказывала, даже не упоминала, пусть и ругательными словами.

До того, как начали жить у Рутов, мы с Эмили вообще не знали, что такое отец. Мы и не подозревали, что родителей может быть больше одного. В процессе удочерения Руты получили наши свидетельства о рождении. В строке, где расписывается отец, подтверждая отцовство, стояло «неизвестен». А когда юристы Рутов спрашивали мать о нашем отце, она неизменно уклонялась от ответа: говорила, что не знает, кто он, и не желает выяснять.

– У нее были бойфренды? – спросила я, вспомнив непрерывный поток мужчин, приходивших к матери.

– Не-а. В смысле, я уверена, что она с кем-то спала, но домой никогда никого не приводила, и у нее определенно не сложилось ни с кем серьезных отношений. Никогда. Она слишком любила себя и свою работу.

– А кто она по профессии?

– Она была адвокатом. – Роза закатила глаза. – Худшим из адвокатов. Она защищала преступников. Ее не волновало, что они натворили, – лишь бы на счет в банке капали деньги. Понять не могу, зачем ей были все эти деньги – все равно никакого веселья она себе не позволяла. Вся ее жизнь была только работа, работа, работа. Я вообще ее не видела.

– Тебе, наверное, было одиноко?

– Ты даже не представляешь. Жуть – одна в огромном пустом доме. Не говоря о том, что кругом всегда чистота и порядок, как в музее.

Она рассказала, что ее мать обожала собирать антиквариат и предметы искусства и заставила ими весь дом, но Розе к ним прикасаться запрещалось. Даже у нее в спальне полки были завалены коллекционными куклами, на которые разрешалось только смотреть.

– Мама так разозлилась, что я не поступила в колледж, – сказала мне Роза, когда закончилась послеобеденная групповая сессия. В отличие от вчерашней, которая закончилась раньше времени, сегодня мы задержались, потому что первую половину сессии Марк пытался добиться признания от того, кто украл мобильный телефон у кого-то из сестер. Никто так и не признался.

– А куда ты посылала документы? – спросила я.

– Да вообще никуда не посылала. Ничего хуже для нее и быть не могло. Она восприняла это как личное оскорбление. – Подумав, Роза добавила: – Или это и было оскорбление.

Несмотря на то что мама почти не бывала дома, о Розе заботились. С двухнедельного возраста за ней ухаживали няни, которых она назвала высокооплачиваемыми надсмотрщицами. С тринадцати лет она была предоставлена самой себе и могла делать что хотела, а единственное, чего она хотела, – похудеть.

Роза голодала с девяти лет. Мать обратила на это внимание только через год, хотя няня не раз выражала обеспокоенность. В одиннадцать лет Роза впервые попыталась покончить с собой, повесившись в чулане. Ремень лопнул, и она упала на пол. Вместо могилы оказалась в гипсе. Вскоре мать стала отправлять ее в психиатрические клиники.

– Сколько тебе было лет, когда тебя первый раз упекли?

– Двенадцать. Там было все иначе – только девочки с расстройствами пищевого поведения. Снобки из богатых семей. И все они меня ненавидели.

– Долго ты там пробыла?

– Шесть месяцев. И мама ни разу меня не навестила. – Ее лицо сделалось совсем старым, такой я еще ее не видела.

– Не стесняйся, поплачь. – Я дала ей такое же разрешение, которое она дала мне утром.

– Из-за мамы я больше не плачу. – Роза словно поставила точку, и я поняла, что рассказ окончен. – А ты знаешь, что в пики можно играть вдвоем? Хочешь, поиграем до ужина?

Я пыталась сосредоточиться на карточной игре, но голова не работала. Силы кончились. Не думала, что возможна усталость большая, чем вчера, но, как выяснилось, да. Я уже не могла воспринимать, что говорит Роза. Ее слова сливались в неразборчивое бормотание.

Сразу после ужина я сказала Фелиции, что не хочу принимать посетителей, и попросила разрешить мне лечь пораньше. К моему удивлению, она разрешила. Улегшись, я подумала, что семидесятидвухчасовой порог уже перейден, и меня снова охватило предчувствие неотвратимой беды, которое нависало надо мной с самого утра. Меня не отпустят домой – это все меняло. Ко мне пришло осознание, что я здесь надолго и в ближайшее время отсюда не выберусь. А это означало,