в шесть, он разбил дорогую фарфоровую вазу. Безуспешно попытался склеить осколки, завернул их в тряпку и пришел к матери с повинной. Она не бранила его. Вдвоем они весь вечер составляли тонкие белые чешуйки. У него ничего путного не вышло, а мать справилась за несколько минут. На следующий день она привезла из города несколько больших коробок заграничных «пузелей», и месяц пролетел за собиранием замысловатых картинок. После Флавий время от времени просил родителей привезти цветные мозаики и за неполный вечер расправлялся с самыми сложными сюжетами.

Сопоставить золотые скорлупки из кошеля лудильщика оказалось проще простого. Флавий быстро выбрал два подходящих осколка и точно состыковал их краями. Жар потек от змеевика к пальцам и невидимым потоком излился на пластинки. Изломанный стык между ними заискрился и на глазах затянулся. Скорлупки слиплись друг с другом, словно и не разделялись.

Флавий принялся совмещать остальные осколки. Через час он встал, разминая затекшую спину. В центре стола, отсвечивая гладкими желтыми боками, лежало яйцо в пол-локтя размером. Такое мог родить австралийский страус или американский аллигатор. Подобные экспонаты хранились в Кунсткамере. Хотя речь скорее шла об искусной подделке или, как бы ни отнекивался Флавий, о ворожбе.

На боках артефакта оставались четыре небольшие рваные дырки. Флавий спохватился и пошел в спальню, забрать из кармана сюртука скорлупки, реквизированные у шинкаря. Но стоило взять их в руки, как из гостиной донесся грохот. Флавий метнулся к двери. На полу посреди комнаты блестели осколки разбитого яйца. Жучок стоял на столе и слизывал с досок зеленый порошок.

– Фу! – Флавий замахал на щенка, удивляясь, как он вообще смог забраться на такую высоту.

Жучок оскалился, схватил в зубы кошель и сиганул на пол. Флавий хотел поймать пса, но тот носился по горнице словно заведенный, проскальзывая между руками и разбрасывая попадавшиеся на пути вещи. Остатки порошка высыпались на пол, и воздух вокруг заиграл зелеными искрами. Флавий закашлялся, вытирая слезящиеся глаза.

Наконец он изловчился, схватил Жучка за задние лапы и поднял его над головой.

– Что с тобой такое?

Щенок дергался и рычал, тряся зажатым в зубах кошелем. Шерсть на щенячьей морде лоснилась, словно смазанная жиром, и отливала зеленью. Собачьи челюсти намертво вцепились в кошель, пришлось разжимать их ножом. Флавий оттащил Жучка к рукомойнику, долго отмывал, а после запеленал в банный рушник. Собрал, разбросанную по комнате золотую скорлупу и оттер пол от остатков зеленого порошка. До рассвета оставался еще час. Тело ломило. Флавий, шатаясь, побрел в спальню и рухнул на кровать.

* * *

Флавий стоял по колено в снегу, одетый в поморский совик из тюленьей кожи, меховую шапку и унты. Мороз жег щеки, усы и борода заледенели, ресницы отяжелели от инея. Вокруг распростерся лес. Снежные шапки покрывали лапы вековых сосен. Вдоль узкой просеки вытянулась вереница саней. Флавий стоял рядом с деревянным настилом из плохо обтесанных бревен. На них лежала круглая черная глыба, сажень в обхвате. Снег припорошил ее щербатые бока в белых потеках.

Груз силилась сдвинуть четверка лошадей, укутанных в меховые попоны. Животные вязли в глубоком снегу, упирались и хрипели, извергая изо ртов облака морозного пара.

– Двигай! – закричал Флавий сиплым простуженным голосом.

– Пошла! Пошла! – подхватили сидящие на настиле возницы в таких же, как у Флавия, совиках.

Засвистели и защелкали плети. Лошади заржали и дернули. Снег заскрипел, настил сдвинулся с места, оставляя за собой широкую колею. Глыба поползла вперед.

Флавий побежал к стоящей поодаль лошади. Ноги его проваливались в сугробы, на унтах, казалось, висели гири. Он с трудом влез в седло и приподнялся в стременах, высматривая, все ли в порядке с обозом. Взгляд его остановился на крытых шкурами санях. Полог окна отдернулся, из темного проема выглянула мать. Флавий махнул ей, и мать улыбнулась в ответ.

– Александр Матвеевич! – К Флавию подъехал бородатый помор. – До тракта меньше версты осталось. К вечеру, даст Бог, выберемся.

Флавий кивнул, не сводя глаз с плывущей по снегу глыбы. Казалось, над ней колышется темная дымка. Конь под Флавием дернулся, заржал и встал на дыбы. Флавий вылетел из седла, но вместо снега ушел с головой под воду.

Река качала и баюкала, растекалась сотнями рукавов и отростков, тянулась к каждому уголку земли, жаждущему влаги. Темная вода, словно кровь, питала покрытую белым ковылем бескрайнюю малоросскую степь. На ней умещались города, деревни, поля, холмы и курганы со спящими в них древними богатырями. Река принесла Флавия к родительскому дому. Набережная ушла под воду, волны лизали ступени парадного входа. Особняк обветшал: штукатурка осыпалась, обнажив неприглядный серый камень, колонны покрылись паутиной трещин. Флавий выбрался на покрытые илом скользкие гранитные плиты. Вцепился в позеленевшую от патины дверную ручку и потянул.

Внутри все осталось по-старому. Мраморные ступени вели на первый этаж. Здесь, у перил, мать на прощание поцеловала Флавия. Если бы он тогда знал наперед, что случится, то ни за что бы не уехал в дедово поместье. Устроил бы истерику, сказался больным, убежал на время из дома. Все что угодно, лишь бы не оставлять мать одну. Елену Премудрую – так в шутку звал ее отец… Флавий прошел до конца коридора и толкнул дверь в детскую. Ушаков-старший стоял у окна спиной к двери. Зеленый артиллерийский мундир, с пояса к голенищу сапога свисает черный чехол сабли. «Вернулся!» – екнуло сердце Флавия.

– Па… – крик застыл на его губах.

Он кинулся вперед. Воздух сделался вязким, как кисель, – не сдвинуться с места. Фигура отца начала рассыпаться. Неровные куски откалывались от его тела и с тихим шелестом падали на пол, обнажая рыхлую зеленоватую плоть. Когда Флавий добежал до окна, под ним лежала лишь куча изумрудного песка. Зеленая пыль ровным слоем покрывала пол и мебель, стены и потолок. По ней тянулись ряды геометрических фигур. Шестигранники, пентаграммы, треугольники… Среди них горел красным светом продолговатый глаз египетского Гора.

В нос ударил резкий пряный запах. Флавий попятился и по колено провалился в изумрудную зыбь. Трясина тянула его вниз, колючий песок попал под одежду, щипал глаза, забился в рот и нос, не давая дышать. Из последних сил Флавий дернулся вверх и вынырнул из сонного бреда.

Пальцы до боли сжимали смятое покрывало. Флавий силился открыть глаза, но не мог. Пришлось напрячься, прежде чем налитые свинцом веки поддались и приоткрылись щелками. Из окна ярким потоком сочился солнечный свет, в желтых лучах танцевали, искрясь, пылинки. Руки и ноги отяжелели, словно к ним привязали чугунные гири. В голове гудело, как внутри колокола. Кряхтя и гримасничая, Флавий