Глава 37

Уже в ратуше я стала отходить от тяжелого расставания. Всем сослуживцам объявила, что у меня отвальная и в обед всех жду на торжественное чаепитие с рыбным пирогом. Потом потянулись посетители.

И вот тут я включила весь свой актерский талант.

— А вы к какому ПГУ приписаны? Где вы проживаете?

И если оказывалось, что к моему № 1, громким шепотом заговорщицки говорила:

— Слушайте, только вам говорю, потому что вы мне очень нравитесь. Мы тут теплым коллективом свое ПГУ приводим в порядок. Кровати и комнаты бронируем. Во-первых, там всё так душевно во время наших уборок, во-вторых, если вдруг налет — вы хотите жить неделю в нечеловеческих условиях и спать на изгрызенном мышами матрасе? А с санузлом такое творится, без слез не войдешь.

Посетитель или посетительница широко раскрывали глаза, оценивая грустные перспективы такого проживания, и яростно начинали подтверждать свое прибытие в 19-е всем семейством, чтоб потом на полном основании присоединиться к торжественному чаепитию и поеданию пирогов, которые источали такой запах, что даже у моей жабы слюнки текли. Да и на народ они оказывали гипнотическое воздействие.

Набором рекрутов я занималась практически до обеда. Оставалось полчаса до него, когда посетители закончились и я стала готовиться угощать ратушных. Дверь распахнулась, и в приемную влетела большая разгневанная дамочка, таща за руку Санни. Я обомлела. Лицо у девочки было залито слезами, и на нем застыло впервые мной увиденное упрямое выражение.

— Вы будущая мачеха этого ребенка? — она буквально швырнула мне Санни, и та, пробежав несколько шагов, уткнулась мне в живот лицом и крепко обхватила руками.

— Что случилось? — ответила я вопросом на вопрос.

— Да то, что в нее, как гаргулья вселилась на занятиях. Всегда такая послушная, — визжала, судя по всему, гувернантка Санни. — А тут, как с цепи сорвалась. Карандаши, листы раскидала, истерику устроила. Кричала, что не хочет учиться, и что я скучная, вредная и плохая, и что хочет только к вам. Госпожа Рина уехала навестить кого-то перед отъездом. Коменданта нет. В общем, так. Я увольняюсь. Делайте с этим демоненком что хотите. Я умываю руки. Всё. Я всё сказала. То, что мне заплатили вперед, я оставляю себе в качестве морального ущерба и ни монетки не верну. И не уговаривайте остаться — мне мои нервы дороже всех денег. Счастливо оставаться.

И дама вышла, хлопнув дверью так, что, по-моему, у нас по потолку трещины поползли. А Санни разрыдалась. Щуплые плечики вздрагивали. Девочка судорожно всхлипывала и вцепилась в меня, как утопающий в спасательный круг. А я просто гладила и гладила ее по голове.

Когда плач утих и остались только хлюпанья, я спросила:

— Поможешь мне на стол накрыть? Сейчас сослуживцы придут пирог наш пробовать.

Она кивнула мне в живот.

— Ну тогда нам надо умыться? Как считаешь?

Опять кивок в мою внутреннюю жабу. Та жалостливо квакнула. А я не знала, что мне делать. Стояла и сдерживалась, чтобы самой не расплакаться.

— Ты меня прогонишь? — прогнусавили мне в живот.

— Нет, — я вздохнула, — но папа может быть против, и я правда не смогу забрать тебя к себе, хотя очень бы этого хотела. Давай его подождем. Он прилетит сегодня, а ты пока со мной на пару ординарцем поработаешь. Поможешь мне?

Да, я была готова забрать Санни в свое ПГУ, но что скажет на это папа? Ничего хорошего. Ладно. Даже думать сейчас не буду про всё это.

Мы сходили умылись и принялись резать пирог и готовить чай. За нехитрыми приготовлениями к обеду девочка отошла и даже начала улыбаться.

А когда пришли сослуживцы, только припухшие глаза выдавали утренний срыв.

— Это Санни, дочь нашего коменданта. Талантливейший художник уже сейчас, я вам скажу.

Девочке целовали ручку, как взрослой, и она прямо засветилась от удовольствия. Пирог удался – прямо таял во рту. Мои ратушные съели по добавке и стали посматривать в сторону других, прикрытых полотенчиками. На что, увидев их взгляды, я опять поинтересовалась их местом жительства и рассказала про наше тайное общество бронирования себе чистых помещений в чрезвычайных ситуациях.

Те, кто жил рядом, с готовностью подтвердили, что придут и своих приведут. А другие чуть взгрустнули, но я пообещала, что и на их улице будет праздник.

А после того как мы заморили червячка, все разбрелись нехотя на рабочие места. Так, душевно посидели. Санни я вручила стопку листов и карандаши, усадила за стол на свое место, а сама принялась встречать посетителей все с той же песней.

Они с любопытством посматривали на девочку, а я представляла ее:

— Это дочь нашего коменданта. Хотела посмотреть, как папа работает.

Малышка поначалу рисовала все подряд, а потом стала делать зарисовки лиц посетителей. Один случайно заметил это:

— Госпожа Санни, а вы мне не подарите его? Надо же, как похож. Прямо один в один. В рамочку вставлю рисунок и в гостиной на стенку повешу. Надо же, какая талантливая девочка.

А в пять ноль-ноль, в приемную вломился Серж и застыл, увидев Санни.

Девочка сжалась в комочек и уткнулась глазами в листок.

— Серж, — схватила я его за рукав, пресекая вопросы. Хорошо, что уже посетители разбежались. — Нам надо поговорить.

И буквально поволокла его в кабинет. Пирогом потом накормлю. Сейчас надо, чтобы он к девочке не лез.

— Слушаю, — уселся он в свое кресло. — Я надеюсь, вы объясните мне, что делает моя дочь в ратуше вместо того, чтобы быть дома и заниматься с гувернанткой.

Надо же, даже на вы перескочил.

— Попробую. Значит так, — я начала не то, что врать – недоговаривать. — Гувернантка почувствовала себя нехорошо и, поняв, что не может больше заниматься с вашей дочерью, уволилась, а так как дома никого не было – привезла ее сюда.

— А почему со слугами не оставила? Зачем сюда?

— Понимаете, девочка расстроилась очень.

— Почему?

— Потому что я объявила, что я с этого дня уже больше не живу в вашем замке. Что ординарец ваш возвращается на место службы. Плюс мама Рина съезжает, и мне надо притворяться и изображать вашу невесту. И вообще, Серж, ну это не дело, — стала я повышать на него голос. Меня начало нести, но я уже не могла ничего с собой поделать. — Это полное безобразие, как вы,