за ним хлопнула, и капитан достал очередную сигарету, но прикуривать пока не стал. Он чувствовал азарт охотника. Хотелось верить, что ребята не ошиблись, что старик остался в подъезде, и он, Морозов, его найдет.

Тем временем старший лейтенант Зихарев начал свою работу. В подъезде вкусно пахло жареной картошкой с лучком, и участковый вздохнул — обед явно откладывался до ужина.

Зихарев подошел к первой двери на площадке второго этажа и нажал кнопку звонка.

За дверью послышалось шарканье, потом щелкнул замок, и на пороге возникла старушка в цветастом халате, с бигуди на голове, похожими на антенны связи с космосом. Она посмотрела на милиционера поверх очков с толстыми линзами.

— Чего надо, милок? — спросила она скрипучим голосом.

— Участковый, гражданочка. Проверяем соблюдение правил прописки, — заученно отбарабанил Степан Ильич, стараясь заглянуть через плечо старушки вглубь квартиры. — Посторонние проживают?

— Какие еще посторонние? — возмутилась бабка. — У меня только кот Васька проживает, да и тот без прописки, потому что паспорт в паспортном столе не выдали! А ты, ирод, лучше бы хулиганов в третьем подъезде ловил, чем честных пенсионерок пугать!

Васькой в квартире действительно пахло.

— Проверим и хулиганов, — примирительно буркнул Зихарев. — А мужчину хромого не видели? Седой такой, приличный с виду.

Старушка прищурилась, и Зихарев понял, что сейчас начнется долгий рассказ. В таких делах главное — терпение.

— Хромого? — переспросила она. — Был тут один… На прошлой неделе. Я как раз мусор выносила. Идет, значит, прихрамывает. Я думала, это электрик или сантехник из ЖЭКа. С сумкой такой, как для инструмента, в спецовке. Лифт не ждал, пошел по лестнице.

— А к кому он зашел? — насторожился участковый, чувствуя, что, возможно, сразу попал в точку. Прихрамывающий старик не поехал на лифте, а пошел пешком. Опыт подсказывал Зихареву, что старик не поднялся выше второго этажа. Максимум, до третьего.

— Да откуда я знаю! Пошел себе и пошел. Может, розетку кому чинил, или лампы в подъезде проверял. На моего мужа покойного чем-то похож, а Коля у меня монтером работал.

Зихарев попрощался с бдительной старухой и двинулся к следующей двери, за которой кто-то громко слушал Высоцкого.

Но на втором этаже никого постороннего не было. На третьем тоже, к сожалению участкового, которого невероятный запах жареной картошки встретил в одной из квартир третьего этажа. Зихарев методично обходил этаж за этажом, выслушивая жалобы на текущие краны, шумных соседей и лай собаки в квартире сверху по ночам. Люди реагировали по-разному: кто-то удивлялся, кто-то с любопытством разглядывал его, а кто-то равнодушно совал паспорт. Но следов чужака больше не попадалось. Никто не видел незнакомого старика. С каждым этажом ноги участкового гудели всё сильнее, а уверенность в успехе таяла.

На восьмом этаже ему открыл дверь лысеющий мужчина в майке-алкоголичке, от которого разило перегаром так, что можно было закусывать воздухом.

— Участковый, — устало представился Зихарев. — Кто в квартире находится?

— Я нахожусь! — гордо заявил мужик, пытаясь сфокусировать взгляд на погонах. — И моя законная супруга… где-то там. А вы с какой целью интересуетесь? Мы, между прочим, трудовой народ!

— Хромого видели? — перебил его поток сознания участковый.

— Кого? Хромого? — мужик задумался, морща лоб. — Серега Хромой? Так он в тюрьме сидит. Или вы про Кольку, которому на заводе ногу отдавило? Так он не здесь живет, он в общежитии…

Зихарев махнул рукой и пошел дальше. Безнадега. Но служба есть служба. Оставалось еще два этажа.

На улице уже начинало темнеть, когда Зихарев, злой и голодный, добрался до последней квартиры. Никаких следов. Никаких зацепок. Только исписанный блокнот с жалобами жильцов, которые теперь придется разгребать ему же. Он распахнул окно на лестнице, закурил и посмотрел вниз, во двор, где уже зажглись фонари.

Нужно позвонить комитетчику, тот ждал результата. А результата не было. Человек просто растворился в бетоне этой панельной коробки. Зихарев сплюнул вниз и поправил фуражку. Значит, плохо искал. На завтра осталось проверить несколько квартир, жильцов в которых он не застал сегодня.

***

Сознание возвращалось рывками, словно кто-то неопытный пытался запустить мощный двигатель на просаженной линии. Сначала появился звук — назойливый, пищащий, будто в ухе застрял комар-мутант размером с воробья. Затем пришла боль. Она не просто болела, она хозяйничала в моей голове, как пьяный электрик в щитовой: дергала за оголенные нервы, устраивала короткие замыкания в затылке и разливалась тяжелым, свинцовым гулом по всему черепу. Казалось, что черепная коробка стала тесной, и мозг отчаянно пытался найти выход наружу через уши.

Темнота.

Я попытался открыть глаза, но веки казались чугунными люками. Сквозь ресницы пробивался мутный, грязно-желтый свет, который тут же полоснул по зрачкам острой бритвой. Я застонал. Звук собственного голоса показался чужим, хриплым, словно карканье старой вороны, наглотавшейся пыли. Во рту было сухо, как в Регистане в полдень, а язык напоминал кусок наждачной бумаги номер сорок.

— Очнулся, что ли? — произнес женский голос где-то рядом. Тон был деловитый, без особого сочувствия, так говорят о закипевшем чайнике, который наконец-то свистнул.

Я сделал вторую попытку поднять веки. На этот раз получилось чуть лучше. Мир вокруг плавал, двоился и раскачивался. Надо мной нависал потолок, выкрашенный белой краской, которая местами облупилась, напоминая карту какого-то неведомого архипелага. В углу зловеще гудела лампа дневного света, одна из трубок которой нервно моргала, намекая на скорую кончину стартера. Этот мигающий ритм отдавался в висках новыми вспышками боли.

Повернув голову, я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Желудок скрутило спазмом, хотя в нем, судя по ощущениям, было пусто. Я лежал на кровати, которая ощутимо провисала под моей тяжестью. Пахло немного хлоркой и тем специфическим, ни с чем не сравнимым ароматом казенного дома.

— Эй, мужчина, слышите меня? — Женщина лет сорока в белом халате и белой же шапочке склонилась надо мной. Лицо у нее было усталое, с темными кругами под глазами, но глаза смотрели внимательно.

— Слышу… — прохрипел я. Слова давались с трудом, словно я разучился управлять речевым аппаратом. — Где я?

— В больнице вы, где же еще, — хмыкнула медсестра, поправляя капельницу, которую я только сейчас заметил. Игла торчала в вене на сгибе локтя, и прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою кровь. — Лежите тихо, не дергайтесь. Сейчас врача позову.

Ничего себе, сходил за коньячком!

Медсестра вышла, шоркая босоножками по полу, и я остался