меня, другой на Ерёму. Я одного держал, за Ерёмой глядеть было некогда.

— Некогда ему. — Батя оглядел хату. — Сокол. Ты сектор бросил?

— Бросил, товарищ капитан.

— Без команды?

— Без команды. Голубь велел держать, я не удержал.

— Ну хоть не врёшь. — Батя черкнул что-то мелом на своём листе, вкось. — Ведомый уходит — ведущий голый. Сегодня обошлось. В другой раз не обойдётся, и хоронить будем Голубя, а тебе с этим жить. Сядь.

Я сел.

— Теперь главное. — Батя повернулся к листу и упёрся мелом в верхнюю строчку. — Отчего верх пропустил двоих?

Тишина стала другая. Захарыч глядел в пол и катал желваки. Ему отвечать, он ведущий звена, а правда означала выдать своего.

Поднялся Воронов.

— Разрешите, товарищ капитан. — Голос ровный, чистый, для всей хаты. — Я тех двоих и снял бы, кабы не оторвался за подранком. Я «худого» подбил, дымил он, я его до земли гнал. Одиннадцатый мой. А что просочились двое — так это внизу зевнули, и Сокол первый, он вон сам признался, что сектор бросил. Наше дело верхнее. Мы верх и держали, Захарыч подтвердит.

Складно врал, до того складно, что я заслушался. Всё перевернул с ног на голову, и подкопаться было не с чего — слово против слова.

Я поднялся.

— Ты его где гнал, Воронов?

— Чего?

— Одиннадцатого своего. На какой высоте ты его до земли гнал?

Он открыл рот и закрыл.

— Не помню я. Внизу где-то. Что за допрос?

— Внизу. — Я не отводил глаз. — А верх кто держал, покуда ты внизу гнал? Захарыч с Тищенкой вдвоём против четверых. Я наверх глядел, когда к Ерёме уходил. Двое там было. Не трое.

В хате зашумели. Воронов побагровел и шагнул было ко мне.

— Брехня! Ты за горбатыми был, куда тебе на верх глядеть!

— Мне туда глядеть первым делом. Я оттого и посмотрел, что помощи ждал.

— Захарыч. — Батя не прибавил голоса, а хата смолкла разом. — Была тройка целая, когда посыпались?

Захарыч встал. Мучился. Своих не сдают, а врать Бате в глаза тоже не выходит. Он помолчал, поглядел в сторону, потом в пол.

— Ушёл он, товарищ капитан. Вниз. Я ему кричал — вернись, держи. Не послушал. За подранком пошёл.

Воронов стоял белый, и скулы у него ходили.

Я думал, Батя его сейчас разнесёт вдребезги, и вся хата так думала. А Батя не разнёс. Он поглядел на него тем долгим взглядом, помолчал и сказал негромко, оттого страшнее:

— Сбитого добыл. Одного. И чуть не отдал за него двоих своих — Ерёму и машину. Знаешь, как это зовётся? Не геройство. Это когда за свою славу платят чужой жизнью.

Воронов молчал.

— Одиннадцатого запишу, коли с земли подтвердят. Подтвердят — твой, у нас за это не крадут. — Батя положил мел. — А теперь запомни. Ещё раз ярус бросишь — сниму с полётов. И слава твоя тебя не выручит, потому что слава у меня в графе не стоит, у меня в графе стоят живые. Понял, нет?

— Понял, товарищ капитан, — процедил Воронов.

— Не слышу.

— Понял!

— Ну то-то. — Батя отвернулся к листу. — Свободны.

Расходились тяжело. Воронов вышел первым, ни на кого не глядя, прямой, как палку проглотил, а у порога зыркнул на меня — коротко и черно, и по этому взгляду было понятно, что разбора он мне не спустит ни завтра, ни через год.

Кондрат нашёл меня у капонира.

— Уж весь полк судачит, — он закурил, пряча огонёк в горсти. — Ты, значит, Воронова к стенке припёр.

— Не я. Он сам себя.

— Оно, может, и так. Только врага ты себе нажил крепкого, командир. Гонористый — это бы ладно. Он ещё и злопамятный, а это худшая порода. — Кондрат сплюнул. — Ты с ним поосторожней теперь.

— Ерёма живой.

— Ерёма живой, — согласился он. — А тягу ту я себе оставлю. Повешу в мастерской на гвоздь. Пущай молодые глядят.

Мы постояли. Он курил, а я так стоял и глядел в чёрное поле, где остывали моторы. Рубец к ночи начинало тянуть — на холоде он стягивался, и я приучился держать на нём ладонь, чтоб отогреть.

Машину Ерёмы разбирали в ту же ночь, потому что рук не хватало и потому что Пахомыч не мог ждать до утра.

Работали при трёх коптилках и одной переноске от аккумулятора, и переноска эта была главной ценностью, её передавали из рук в руки, и всякий, кто её брал, обещал отдать через минуту и не отдавал. Резали обшивку, выбирали щепу, ощупывали лонжерон вершок за вершком. Пахомыч лазил под фюзеляжем и рассказывал сам себе — не нам, себе — про кобылу Марту, которую до войны свёл со двора председатель, и как он, Пахомыч, эту кобылу потом видел за сорок вёрст, и как она его узнала, а председатель сделал вид, что не узнал. Чем кончилось, он не досказал, потому что нашёл вторую пробоину в лонжероне и обрадовался ей так, будто гриб нашёл.

Ерёма помогал и путался под ногами. Ему велели держать переноску, и он держал, и через каждые пять минут светил не туда.

— Пахомыч, а летать-то она будет?

— Будет.

— А когда?

— А когда склею.

Пуля нашлась к полуночи. Она сидела в лонжероне, расплющенная в лепёшку, серая, некрасивая, и Пахомыч выковырял её стамеской и без слов сунул Ерёме в ладонь.

Ерёма её так и не выпустил из кулака до самого утра.

— Сокол. — Он подсел ко мне на ящик, когда работу свернули и все расползлись курить. — А я тебе спасибо не сказал.

— Не надо.

— Надо. — Он поглядел снизу, серьёзно, без обычной своей звонкости. — Второй раз уж. Первый — тогда, при налёте, когда меня кровью залило. И теперь.

— Спи иди.

— Слышь, а если я эту пулю Вале пошлю? В письме. Она ж лёгкая, дойдёт.

— Не посылай.

— Почему?

Объяснять пришлось долго, и вышло плохо, потому что объяснять тут было нечего: девчонка в Куйбышеве, у которой смена по двенадцать часов и воскресенье тоже, получит в конверте кусок свинца, вынутый из машины её парня. Ерёма слушал, хмурился и в конце согласился, что, пожалуй, не надо, и что лучше он ей отпишет, будто пулю выдали за меткую стрельбу.

Я не стал спорить и с этим.

В хату мы вернулись за полночь. Пахнуло тёплым, кислым, портяночным, и это тепло после ночного поля показалось мне лучшим, что со мной случилось за день. Кто-то храпел, кто-то ворочался. Лукин сидел у печурки на корточках и не играл — гармонь стояла рядом на полу, а он вязал узел на разошедшемся