— После прошлой ночи у меня там прячется только чувство вины, — сказал Тимон.

— И его принеси. Пригодится для растопки.

Я почти улыбнулась.

Почти — потому что Остен всё ещё стоял у доски и не двигался. Его взгляд был прикован к строке, где три года человеческой жизни умещались в одно слово: «опоздание».

— Остен, — сказала я.

Он повернулся не сразу.

— Что?

— Вы мне нужны не у доски.

— Я вижу.

— Нет. Вы ждёте, что она напишет имя Эрика, но если она хотела бы написать, уже написала бы.

Это было жестоко. Я поняла это в тот же миг, как произнесла. Но иногда правда, сказанная мягко, звучит хуже, чем жестяная ложка по пустому котлу. Остен моргнул один раз, и в его глазах что-то закрылось.

Я шагнула ближе и продолжила уже тише, чтобы не весь зал слышал:

— Если утром придёт тот рейс, вам понадобится не только узнать брата. Вам понадобится принять людей. Живых. Испуганных. Возможно, потерянных во времени. И если это будет не он... вам всё равно придётся стоять.

Его лицо стало резче.

— Вы думаете, я этого не понимаю?

— Думаю, вы понимаете слишком хорошо. Поэтому сейчас лучше занять руки.

Он смотрел на меня несколько секунд, и я впервые не могла понять, злится он или держится. Потом Остен медленно выдохнул.

— Что вы хотите поручить мне, хозяйка станции?

Не «госпожа Локс». Не «обвиняемая». Не «назначенная». Хозяйка станции.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Не радость. Не гордость. Скорее страх перед тем, что это слово может оказаться правдой.

— Проверьте платформы, — сказала я. — И скажите, где безопаснее принимать состав. Если рассвет принесёт поезд, я хочу знать, куда ставить людей.

— Разумно.

Он взял фонарь и пошёл к выходу. У дверей остановился, не оборачиваясь.

— Наяра.

Мне пришлось напомнить себе, что он зовёт не меня. Или уже меня тоже.

— Да?

— Если строка изменится, пришлите Марту.

— Хорошо.

Он ушёл на платформу вместе с Реном.

А зал ожил.

Не сразу. Сначала люди двигались растерянно, натыкаясь на лавки, шепча вопросы, оглядываясь на расписание. Потом голос Агаты взял власть над хаосом. Она умела командовать так, что у человека не оставалось времени бояться.

— Федя! Рик! Если я ещё раз увижу, что вы несёте полено как княжескую невесту, сами пойдёте в печь вместо дров! Селма, кружки считать не глазами, а руками. Дуня, тряпку сюда. Нет, чистую. Если чистой нет, сделай вид, что она стала чистой после твоего стыда. Тимон, куда ты тащишь этот сундук? Он мешает проходу. Да, мне всё равно, что он возмущается. Пусть возмущается у стены.

— Сундук не мой, — отозвался Тимон, волоча упрямую дорожную коробку. — У него характер самостоятельный.

— У всех здесь характер самостоятельный. Поэтому станция и стоит как сирота при живых служащих.

Я взяла журнал жалоб и открыла новую страницу.

«Подготовка зала к возможному прибытию Северного рейса».

Перо чуть дрогнуло на слове «возможному». Станция, кажется, уловила сомнение: над кассой что-то щёлкнуло, и в книге появилась тонкая приписка:

«Ожидание подтверждено».

— Значит, не возможному, — сказала я. — Ожидаемому.

Я зачеркнула слово одной линией и написала заново.

Так началась самая странная ночь в моей жизни. Хотя, признаться, за последние дни это звание переходило из рук в руки слишком часто.

Мы готовили станцию к рейсу, о котором ничего не знали.

Лавки выстроили рядами ближе к печам. У стены у буфета поставили столы с горячей едой и питьём. Из кладовой достали старые одеяла, часть оказалась дырявой, часть пахла пылью, но после работы Дуни и Златы выглядела вполне прилично. Багажную освободили для вещей прибывших, Тимон навесил новые бирки и поставил Федю на входе с указанием никому ничего не хватать без записи.

Селма сидела у кассы и готовила чистые листы для учёта. После исчезновения и возвращения денег она стала относиться к записям почти священно. Каждый лист выравнивала по краю, каждую строчку проверяла, а когда перо оставляло кляксу, вздыхала так, словно это личное оскорбление порядку.

Марта каждые пятнадцать минут проверяла расписание.

Строка не менялась.

«Ожидание продлить до рассвета».

Под утро, когда глаза начали слипаться даже у Агаты, станция стала теплее.

Я заметила это не сразу. Сначала подумала, что просто набегалась между буфетом, кассой, платформой и залом. Потом увидела, как иней на окнах отступает от стекла тонкими кружевными краями. Ведро под протечкой больше не звенело: вода над ним замерла в потолочной трещине, словно станция временно решила не позориться перед гостями… Печь в зале, та самая упрямая, которая раньше дымила куда угодно, только не туда, куда надо, вдруг заработала ровно.

Агата заметила тоже.

— Вот можешь же, старая вредина, — сказала она печи. — А я с тобой сколько лет воюю.

Печь ответила коротким довольным треском.

— Не зазнавайся. До приличия тебе ещё три корзины дров и извинение.

Я пошла к двери, где уже светлело небо.

Остен стоял на первой платформе. Снег за ночь почти прекратился, только редкие хлопья кружились в воздухе, опускаясь на тёмные доски. Фонари вдоль пути горели вполсилы, как перед рассветом. На линии рельсов лежал слабый серебристый отсвет. Не от солнца — солнце ещё не поднялось. От пути.

— Что с платформами? — спросила я, подходя.

Остен обернулся.

Он выглядел усталым. Не так, как люди после бессонной ночи, когда хочется зевнуть и найти любую стену, чтобы к ней прислониться. Его усталость была глубже, давней, и эта ночь только подняла её на поверхность. Но голос оставался ровным.

— Первая готова. Вторая нестабильна, я бы не подпускал к ней людей. Третья не появилась.

— Значит, первая.

— Если состав придёт по обычному пути.

— А если нет?

— Тогда всё равно встречать будем отсюда. Больше нам неоткуда.

Я встала рядом, глядя на рельсы.

— Вы думаете, это Эрик?

Он долго молчал.

Я уже решила, что он не ответит, когда Остен сказал:

— Я думаю, что три года назад я не успел.

Слова были почти беззвучными, но я услышала.

— Куда?

— Поверить ему.

Я не стала спрашивать сразу. Научилась уже: с Остеном прямые вопросы иногда закрывали дверь быстрее, чем грубость.

Он сам продолжил:

— Эрик писал, что северный путь не мёртв. Что станция не проклята, а заблокирована. Что люди исчезают не из-за неё, а через неё. Я решил, что он видит заговор там, где есть разруха, недисциплинированность и старые сбои. Мы поссорились. Он уехал проверять рейс один.

Ветер поднял край моей шали. Я придержала его рукой.

— Вы не могли знать.

— Мог. Я просто считал себя старше, опытнее и умнее.