пациентки беременность и роды могут пройти вполне успешно. Риски, связанные с возрастом будущей роженицы, не достигают степени, при которой показан аборт.

Тома подумала про Арсена. Говорил с экспертами? Вполне возможно, даже скорее всего. А если нет, написали бы они такое заключение? Ведь оно просто правдиво, они и обязаны были так написать. Если бы это было не так, Тома первая бы забила тревогу, уж она-то знала бы. Да, но неизвестно, кто еще говорил с экспертами. Так что вмешательство Арсена, скорее всего, было и очень своевременное.

И еще Тома подумала, что как-то Марина Шульман очень хорошо развита и готова к беременности и родам, что не совсем нормально для девочки в ее возрасте и при ее телосложении. И еще — странная особенность строения лобной кости…

— Это очень хороший знак, — продолжал адвокат, — я боюсь, что следствие хотело бы другую экспертизу и, возможно, попытается ее организовать. Но пока мы можем еще раз обратиться с просьбой об изменении меры пресечения. Да и вообще обвинение начинает разваливаться… У меня хорошее предчувствие.

Глава 30

Статья в газете

Статья про резонансное дело в газете «Вечерний Ростов» все-таки появилась, но совершенно неожиданно, и совсем не такая, какой хотел ее видеть начальник следственного отдела майор Мельниченко. Статья, кстати, так и называлась «„Резонансное“ дело». Но кавычки, причем преувеличено большие, ясно указывали на несогласие автора статьи действительно считать это дело резонансным. Или, скорее, на его убеждение в том, что резонансность дела не в том, в чем видят ее следственные органы. Автором статьи, впрочем, был не Светличный, как предполагал майор Мельниченко, а неожиданно сам Кузнецов Геннадий Петрович, декан юридического факультета Южного федерального университета, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России, член совета по правам человека при президенте Российской Федерации.

Так, наверное, Толик Светличный и объяснял майору Мельниченко, который от этой статьи был, как он сам выражался, «в ахуе»: да, старик, это моя газета, я могу не напечатать твою, например, статью, могу не напечатать свою статью. Но не напечатать статью, которую мне присылает Кузнецов я не могу. Ты прикинь, это же Кузнецов. Я могу с ним не соглашаться, могу писать то, что ему не нравится, могу его мысленно посылать нахер, но послать его нахер публично, демонстративно я не могу. Все же знают, что он прислал статью, и на факультете знают, и ректор знает, и в Москве, а я тебе это точно говорю, тоже знают. Старик, это демократия, свобода слова, мне яйца оторвут.

У майора Мельниченко при слове «демократия» потемнело в глазах. Крыша протекает у Толика Светличного, какая нахер демократия? А если позвонит Калюжный, что я ему скажу? Демократия? Свобода слова, блять?! Взрослые же люди. Сегодня мне Светличный: «свобода слова», а завтра я ему — что? Закон есть закон? Как же тогда жить? Он придет в областную, например, больницу, а Женя Лондон ему скажет, общая очередь, старик. Все больные имеют право на равные условия доступа к медицинским услугам. И что? И что тогда, блять?!!!

Свобода слова?!!! Надо же знать: что, когда и кому говорить?

Ты!!! А может он что-то знает, чего я не знаю? А вдруг он меня предупредить пытается? Как-то так мне осторожно намекнуть по телефону. Не может Светличный не понимать, что не надо мне говорить про свободу слова. Не может не понимать, он же не идиот. Про свободу слова он будет говорить с трибуны, а я буду стоя аплодировать. Он же мне еще в кабаке пытался намекнуть, тут, мол, что-то не так. Никакое это дело не резонансное. Непонятно, чего его так раздувают. Кто такой этот Гущин, чтобы его так прессовать. Да и Головня права, это дети, и в случае чего я и буду крайний.

Тем более Светличный говорит, в Москве знают. Калюжный надует щеки, выпучит глаза, заорет громче всех. Светличный вспомнит про демократию, а крайний буду, блять! Я. Я, майор Мельниченко буду отвечать за всю эту хуйню, которую мне начальство навязывает.

А статья какая хитрая, сначала вроде хвалит. Молодцы наши органы, задержаны два вора в законе, большие авторитеты в криминальном мире. Такой-то и такой-то. Посажены в следственный изолятор, ведется следствие, это успех. А потом уже про это дело. Мол, никаких отягчающих обстоятельств нет, а молодого человека держат в заключении. И это обстоятельство типа загоняет следствие в угол. А если окажется, что в его действиях нет состава преступления?

Как, сука, нет?!!! — кричит кто-то перепуганный внутри майора Мельниченко, — ему же восемнадцать исполнилось! А Кузнецов этому кому-то разъясняет: закон направлен против педофилов, для которых поводом к склонению к интимной связи является именно детский возраст партнера. На молодую картошку потянуло, уточняет про себя Мельниченко. А если в ходе следствия выясняется, что партнер, не достигший шестнадцати лет, физиологически готов к половой жизни, а интенцией старшего партнера были чувства, а тем более желание завести семью, и он мог не знать о возрасте младшего партнера, то в этом случае…

А Головня говорила! Придет, положит мне на стол газету, посмотрите… И что мне говорить? Причем в статье так хитро написано, типа, вина полностью на следователе. Выходит, Головня виновата.

Виновата Головня, хорошо, но в последний момент заиграет музыка и вставят не ей, а мне. По самые помидоры!

Что если…?!!! Что если, было написано дальше в статье, дело надо будет прекращать за отсутствием состава преступления? Тогда срок, фактически проведенный подследственным в заключении можно интерпретировать, как наказание ничем не заслуженное. Тем более, что подследственному всего восемнадцать лет, он не судимый и даже на учете не состоит.

Тогда у подследственного появляется возможность потребовать возмещение нанесенного ему ущерба. И следствие, не желая допустить такого поворота событий, будет стараться обнаружить вину, даже если ее нет. И дело попадет в суд. А в суде оправдывают редко, потому что дело туда попадает после дознавателя, следователя и прокурора. И в результате две без всякого смысла поломанные жизни.

«И дальше патетика пошла», — продолжает внутренний свой монолог Мельниченко, читая статью.

А в статье написано: что это за звериная жестокость, вернее, не звериная, а человеческая, потому что исключительно тупая? Разбираться некогда, да и лень. Других дел полно. Поэтому человека кладут под асфальтный каток, проезжают по нему и забывают. Доказана вина… не доказана! Было вообще преступление… не было… не важно. Главное — скорее!

Тут Мельниченко отчетливо понял, что надо выпить.

Так, может, нам их менять после, двух, например,