нас это небольшое погружение в реальность, в которой штурмовики живут месяцами: ежедневные бои, обстрелы, ранения, смерти… Когда не то что душ в радость, а влажная салфетка, конфета, которая завалялась в кармане. На переднем крае жизнь ощущается ярче, хочется прочувствовать каждый миг и совсем не хочется умирать.

Тут люди искреннее, не нужно никого из себя строить. Наверное, поэтому и возникает фронтовое братство: когда спина к спине, когда сегодня ты командир, а завтра тебя, раненого, под обстрелами до точки эвакуации будет тащить обычный боец.

– Ладно, пора нам! – засобирался Волын.

– Транспорт за ангарами, можете на нём. Туда еще пару трофейных пулеметов положим только и трёхсотого заберите, – буднично отвечает ему командир точки, словно речь о мешках с картошкой.

Путь обратно проще, ноги сами несут. Перебежками добираемся до ангара, затем на дорогу. На ней стоит прицеп, за который закреплена то ли косилка, то ли ещё что-то.

– Распределитесь по краям, чтобы не перевернуться! Погнали! – командует Волын.

Вместе с нами в эту мототелегу запрыгивают три бойца. По центру лежат трофейные пулеметы. Умирающий всхлип двигателя – и тишина. Водитель безуспешно пытается запустить движок. В соседнее здание прилетает снаряд.

– Нас так всех тут раз***ут, – нарочито монотонно произносит Волын.

– Щас-щас-щас, всё будет, – торопится водитель.

Время замирает вместе с дохлым мотором. Думал, самое страшное уже позади, а самое страшное – помереть в этой колымаге. Наконец движок оживает, начинаем медленно ползти. Мне кажется, что пешком было бы быстрее.

– Может, спрыгнем? – спрашиваю Волына.

Контуженый Волын меня не слышит, но ему в голову приходит та же мысль.

– Спешиться! – командует он.

Выпрыгиваем из тележки, сходим с дороги на обочину. Тут, под прикрытием хоть голых, но всё же деревьев, чувствую себя безопаснее.

– Я, б***, не помню, где тут заминировано. Идите в след, – обнадёживает Волын.

Но по-любому, в тыл идти приятнее, чем из него. Доходим до переправы, нас окружают бойцы в балаклавах и с автоматами.

– Кто такие? Что здесь делаете? – глядя на нашу камеру, спрашивает один из них.

– Они со мной, – отвечает Волын.

– Мы ничего не знаем. Будем выяснять у командира. Команды не было.

– Вам и не должны были никакой команды давать. У них всё согласовано с СБ.

– У нас команды не было. Приказ тут никого не пропускать.

Перспектива посидеть в подвале не радовала, но очень хотелось поскорее уйти с дороги, которая отлично просматривалась с позиций противника. Спустя десять минут выяснений караульные нас отпустили. Через час мы на пикапе ехали в сторону тыловых позиций ЧВК «Вагнер». Продолжил разговор с Волыном в спокойной обстановке.

– Перед штурмом должна арта отработать?

– По-разному. Когда идет штурм, работает артиллерия на подавление противника. Если огонь плотный, то он может психологически не выдержать – убежать. Могут быть разрушены укрепления, соответственно, ему придётся откатиться. Бывают такие моменты, когда артиллерия перед штурмом не работает. Но это исключительные случаи, когда нужно быстро и незаметно подойти. Прямая зависимость: артиллерия по противнику отработала – он усилил бдительность. Понимает, что готовится какая-то беда. Иной раз нужно пойти на штурм без артподдержки, чтобы застать противника врасплох. При мне такое было в районе Попасной. Зашли на укрепрайон с замаскированными огневыми позициями, реально огромный, даже численность личного состава трудно сказать. Группой из 18 человек тихо и внезапно зашли, взяли пленных и начали пробивать его, разведывать. С артподготовкой нас бы ждали. А так заскочили мимо фишки[41]. Застали их без трусов, грубо говоря, и отработали. На самом деле, всё ситуативно: пока на месте не осмотришься – не поймешь, как действовать в конкретной ситуации.

– Насколько этот конфликт отличается от остальных?

– Очень сильно. Здесь идет полномасштабная война двух вооруженных армий. Я выполнял боевые задачи в Сирийской Арабской Республике как артиллерист. Разница, мягко скажем, кардинальная. Там мы спокойно гуляли в тапочках, несмотря на ответный артиллерийский огонь противника. Он был не настолько плотный, не в таких количествах. Не нужно было постоянно искать укрытие, уделять такое большое внимание рельефу местности, на которой занимаешь позиции. Достаточно было просто трактором брустверы насыпать. Другие конфликты, с которыми сталкивалась и наша компания, и регулярная армия, не идут ни в какое сравнение с СВО.

– А если с Афганом и Чечней сравнивать?

– В Чечне это были контртеррористические операции. Про Афган, хоть и слышал от очевидцев, говорить мне трудно. Но Чечня – это, по сути, поиск боевиков, партизанская война, пусть и с техникой и артиллерией, но в совершенно иных масштабах. Наша армия не сталкивалась с подобными задачами долгие годы, возможно, десятилетия. И именно поэтому ей так тяжело: она пытается применить опыт чеченских кампаний, где противник прятался в лесах, за исключением таких операций, как штурм Грозного. Но тогда у боевиков не было и доли тех ресурсов, что сейчас есть у украинской армии – ни артиллерии, ни установок, ни боеприпасов. С уверенностью в 90 % могу сказать: подобных операций в последние годы, да и за несколько десятилетий, не было.

За окном замелькали дома частного сектора, мы заехали в перевалочный пункт. В кузове у нас раненый боец, тормознули у медиков. Парню помогли спуститься вниз.

– Что у тебя, братишка?

– Гангрена. Перемёрз в окопе.

– Оружие давай, разгрузку тоже.

Лазарет под брезентовой палаткой. Врач сел на кожаный диван, боец на стул. Снял берцы, стянул носок. Врач убрал повязку с больного пальца, под ней – почерневшая кожа. По меркам штурмовиков, рана смешная, но коварная. Если не оказать помощь, то заражение может распространиться, придётся ампутировать ступню, а то и ногу ниже колена.

– Рассказывай, что случилось? – спросил врач.

– Был волдырь, вот здесь вот. Потом лопнул. Дня за два – три посинело всё. И ноготь начал гнить.

– Стопой шевелишь?

– Да.

– Травма была?

– Нет.

– Просто волдырь?

– Ну да, натёр или чё.

Врач внимательно осмотрел рану, прощупал кожу вокруг воспаления.

– Я так думаю, капать надо его. Прокапаем?

– Да. Температура была вчера.

– Сильная?

– Нет.

– Сейчас чувствуется?

– Нет, не чувствуется.

– Будем лечить.

Второй медик приносит средства для обработки ран и бинт. Несколько дней боец будет отдыхать-лечиться, затем снова отправится на фронт. Из санчасти едем дальше, в тыл. Объезжаем гигантскую воронку.

– Что-то прилетело… – заметил я.

– Либо авиабомба, либо 240-й, – ответил один из бойцов.

– Помню я джихад-мобили… Срывало не только одежду, но и кожу, – с ностальгией произнёс Волын.

Ехали в сторону Светлодарска, Волын продолжал разруливать рабочие моменты.