показываю, что ходить не могу, отчего меня оставляют в опочивальне. И это мой шанс, потому что у меня есть ночь на то, чтобы приготовиться к побегу, а на какой-то «дальней тропке», если стражнику верить, меня поймать и возвернуть уже не смогут.

Поэтому я пробираюсь на кухню, молясь Матушке-природе, чтобы не было там никого, но так везти мне, конечно, не может. Впрочем, повариха, увидев ужас в моих глазах, как-то незаметно меняется, молча собирая мне поесть в дорожку. Она всё понимает, я осознаю это, но говорить мне не разрешает, отчего я просто кланяюсь ей до земли.

— Царица наша на сносях, — очень тихо произносит она. — Что бы ты ни задумала, постарайся сюда не возвращаться.

— На сносях… — я понимаю — всё одно к одному, потому что моей судьбы малышке совсем не желаю. Значит, приходит мой час.

Я медленно, таясь, выхожу в ночную тьму, сначала даже не зная, в какую сторону идти, но затем вижу Алёнку. Почему-то в ночной тьме она очень выделяется, сразу уводя меня куда-то в сторону. Странно, что она здесь, но, возможно, что-то случилось?

— Я уж думала во дворец пробираться, — признаётся мне она. — Беда тебя ждёт, царевна, большая беда.

— Я уже поняла, — вздыхаю я в ответ. — Сейчас тропку дальнюю открою и убежать смогу, ведь матушка на сносях, а малышке такого и пожелать не по-людски будет.

— Ты ради сестры… — улыбается она мне. — Вместе пойдём!

Я, даже ещё не поняв, что Алёнка мне сказала, поворачиваюсь куда-то на восток, хлопая в ладоши и требуя открыть путь. Я знаю, что меня сейчас слышат, даже стражника вижу, но он лишь шепчет что-то и поворачивается ко мне спиной, а я, взяв Алёнку за руку, делаю шаг вперёд. Миг — и перед нами дорога торная, а позади марево туманное, и только солнышко к полудню восходит.

— Интересно, — произношу я. — Что стражник шептал?

— Удачи он тебе, царевна, пожелал, — рядом со мной девочка давешняя, только наряд на ней странный какой-то — в полосах весь. — Пойдём…

— Меня там, возможно, смерть ждёт, — качаю я головой. — Ты зачем решилась?

— Я давно умерла, — отвечает она мне. — Всех деток нелюди убили, а я ещё дышу зачем-то…

И такая тоска у неё в голосе, что мне просто хныкательно становится. А дорога перед нами обычная такая, слева поле и справа, тяжёлые колосья колышутся едва заметно под ветерком летним. Мы небыстро идём в пыли, и тишина вокруг такая, что немного даже жутковато становится. Алёнка по сторонам не смотрит, а всё больше под ноги. Она будто боится голову поднять, я же оглядываюсь с любопытством, потому не сразу реагирую, когда всё меняется. Она толкает меня, падая сверху, будто желая защитить, а мы уже не на дороге — липкая грязь вокруг, и что-то бухает громко-громко.

Хочется визжать от ужаса, но я держусь, и, наверное, правильно, потому что грязь вмиг сменяется серым снегом, а меня всю пронизывает холод. Кажется, сотни собак лают где-то передо мной. Я поднимаю голову, наблюдая, как люди, одетые в чёрное, заставляют других людей раздеться и убивают их. Зрелище ещё страшнее предыдущего, отчего сердце моё чуть не останавливается.

— Кто это? Кто? — жалобно спрашиваю я.

— Немцы, — коротко отвечает Алёнка. — Немцы хотят нас всех убить. И убивают.

В этот миг я понимаю: любую цену заплачу, любую, лишь бы эти немцы не коснулись нерождённой ещё сестрёнки! Лишь бы не пришли они в Тридевятое! Я на всё согласна!

И стоит мне только так подумать, как я вдруг оказываюсь в каком-то длинном и узком доме, полном детей. Нас всех бьют чёрными плётками, что-то крича. Плачущая Алёнка покорно начинает раздеваться, и я понимаю: наша очередь пришла. Я так не хочу умирать, не дойдя до цели, но что-то сильно бьёт меня по спине, отчего я падаю наземь. Слышится свист, но в этот момент на меня падает Алёнка, закрыв меня собой от плетей. Она воет от боли, но не сдвигается, не убегает, а в следующее мгновение, непонятно как, мы уже голые лежим в какой-то тёмной камере.

— Живи, царевна, — шепчет мне Алёнка, с силой выталкивая в закрывающиеся двери и…

Я снова оказываюсь на дороге. Вот только её нигде нет, и я понимаю: спасла меня девочка, дважды уже спасла, закрыв собой. От осознания того, что Алёнка погибла, я плачу, что делать мне никто не мешает, а затем медленно встаю на ноги. Делая шаг за шагом, я не смотрю, куда иду, шагаю, пока не упираюсь в печь.

— Ох, малышка, — слышу я полный доброты голос, поднимая взгляд.

— К-кто зде-здесь? — спрашиваю я, оглядевшись.

— Это я, печка, — сообщает мне печь. — Не буду я тебя заставлять пироги печь, сорви яблочко да наземь брось. Приведёт оно тебя к цели твоей.

— Спа-спасибо, — не могу я справиться с дрожью, потому что такого страха не испытывала ещё никогда.

Я понимаю, что скоро придёт моя очередь, потому как цену даже не Яга установила, а таковы правила: ведь я жизнь за жизнь отдать хочу, по крайней мере мне так кажется. Поэтому бросаю яблоко наземь, ступая за ним туда, где ждёт меня избушка на курьих ножках и моя судьба. Хочется мне, чтобы сестрёнка моя нерождённая счастлива была, чтобы мама не допустила нелюдей в царство наше, чтобы однажды люди перестали мучить детей. И ради этого я на всё согласна. Увидев, какими могут быть немцы, я согласна на всё-всё, лишь бы это не случилось.

— Ну заходи, царевна, раз пришла, — смотрит на меня старушка древняя. — Почаёвничаем, а там и расскажешь, что за беда у тебя.

— Благодарствую, бабушка, — отвечаю я ей, до земли поклонившись. — Я пришла сменять жизнь на жизнь.

И вот тут она меня расспрашивает, вопросики разные задаёт, а я плачу. Я молю забрать меня, но чтобы мама у нерождённой сестрёнки моей доброй была, да чтобы не забрали себе царство наше нелюди поганые. Я молю её сделать так, чтобы не вышло у них ничего, и вижу: нечисть легендарная призадумалась. Я знаю, что не в её силах обойти главный закон, но что-то она сделать может. Ну и ещё я прошу, чтобы матушка меня не вспомнила, потому что слёз таких ей не хочу.

— Я выполню твою просьбу, царевна, — кивает Яга. — Да только просишь ты небывалого, потому испытаю я твою решимость.

— Я на всё согласна, — отвечаю ей.

— Да будет так! — хлопает она в ладоши, и меня поглощает чёрная воронка, несущая забвение.

Я знаю, что мне уготована боль, а затем