и имя Ракли-то слышала всего несколько раз, не слишком понимая, кто он такой. А тут выходит, что местным обитательницам приходится действовать с оглядкой на далеких правителей. Да каких там правителей! Кто этот Скелли? Писарь? И его нужно бояться?! А потом ей самой стало так страшно, что бросило в холодный пот… Она забыла! У нее совершенно за этими разговорами вылетело из головы, что она должна приготовить для Руны мазь. Как она могла упустить такую действительно важную вещь! Причем испугало её не столько то обстоятельство, что она не успеет за утро все сварить и остудить – успеет, конечно, – сколько предательство со стороны собственной памяти. Такого с ней ещё не случалось. Невесть куда ходить, спешить, чтобы потом просто взять и напрочь позабыть…

С твердым решением встать утром раньше остальных Пенни задремала, а потом провалилась в глубокий сон, в котором встретила бабушку, явившуюся забирать её из Обители. Проснувшись затемно, она помнила от всего сна только свое сильное желание никуда не уходить и расстроенное лицо бабушки.

Ведана с Аиной ещё спали. Пенни тихо-тихо растопила печь, вскипятила воду и высыпала в нее сразу все содержимое мешочка. Живица всплыла на поверхность, но быстро набухла и осела на дно. Теперь оставалось ждать и время от времени помешивать, чтобы пена не полезла через край. На всякий случай Пенни между делом обдала кипятком и листья сирени.

– Я все-таки считаю, что бросать начатое не стоит, – заявила за завтраком Ведана. – Мы должны проработать оба свитка и дать Корлис свой вариант. Будут возражения?

Аина отрицательно мотнула головой и посмотрела на Пенни. Та только пожала плечами, вовсе не ожидая, что её мнение сейчас что-то значит.

– Ты когда к Руне идешь? Как вчера?

– Ну да. Сейчас только притирание доварю, остужу и побегу.

– Пока добежишь, все и остынет, – заметила Аина. – Не чувствуешь, какой сегодня с утра на улице холод?

Пенни снова вспомнила бабушку, неизвестно где сейчас находящуюся, и поежилась.

Мороз на улице щипал щеки и мешал дышать. Зато небо было голубое-голубое, без единого облачка, и солнце разливалось по сугробам слепящим бисером. Было на удивление оживленно: обитательницы соседних изб, вооружившись лопатами, разгребали снег в проходах и оживленно переговаривались.

– Проходи, проходи, – встретила девочку Руна, кутаясь в теплый платок. – Думала, ты уж не придешь.

– Как же я могла не прийти? – Пенни поставила на стол берестяную банку с деревянной крышкой. – Вот ваша мазь. И поклон от Куны.

– За мазь благодарствую. Хотя зря ты это затеяла. А вот в Кунин поклон что-то не верится, ты уж извини…

Пенни ещё по дороге сюда решила, что не станет говорить Руне, будто знает, что они с Куной сестры и все такое. Ни к чему это. Да и не её дело. Лучше знать и молчать, чем не знать и говорить. Тоже одна из бабушкиных излюбленных присказок.

Как Пенни ни настаивала, Руна отказалась заниматься в первую голову своими ногами и вернулась к тому месту в обучении, на котором они давеча расстались. Пенни делала вид, что слушает, и даже отвечала впопад, однако мысли её нет-нет да и возвращались к не слишком приятному сну.

– Хочу проверить, как ты усвоила наши вчерашние рассуждения, – говорила Руна, разглаживая ладонью чистую крышку стола. – Что мы называем «двукорядью» и отчего? Помнишь?

– Помню. Это когда мы слово можем читать и в одну и в другую сторону.

– Хорошо. А почему такое возможно?

– Потому что при образном письме каждый предыдущий образ влияет на последующий.

– Правильно, только наоборот, – улыбнулась Руна. – Каждый последующий влияет на предыдущий. А как подразделяются образы в слове, на какие две части?

– На гласящие и согласующие, – уверенно отвечала Пенни. – Согласующих образов больше, нежели гласящих.

– Назови мне какие-нибудь гласящие.

– Ну, «аз», потом – «есть», «есмь»…

– Это разные «йэ»?

– Ну, да, по начертанию…

– А чем отличаются в значении? Я вчера бегло, но коснулась этого. Запомнила?

– «Есть» обозначает, ну, как сказать… бытие в земной жизни. – Пенни вопросительно посмотрела на наставницу. Та кивнула. – А «есмь»… «есмь» – это когда бытие более определенное что ли.

– А ещё есть знаки для записи звука «йэ»?

– Да, вот такой. – Пенни нарисовала в воздухе перед собой лопатку и перечеркнула.

– А он зачем? – не унималась Руна.

– Обозначает связь земли и неба.

– Правильно. А если я назову тебе три очень похожих по звучанию слова: «ели» в смысле «питались», «еле» в смысле еле-еле и «ели» в смысле деревьев, какие образы ты где расставишь у них в начале?

Пенни призадумалась.

– В первом случае, наверное, надо писать «есмь». – Бросила взгляд на Руну. Заметив поощрительный кивок, продолжила: – Потому что здесь все очень определенно.

– Не только, – поправила наставница. – В «есмь» подразумевается разнообразие, важное для определенной точки. Я понимаю, что это все довольно сложно и нельзя потрогать руками, но постарайся усвоить. Собственно, у тебя очень неплохо пока получается. Дальше.

– В случае «еле» нужно чертить вот такой знак. – Она показала, нарисовав и перечеркнув дугу. – Потому что «еле» означает, как я понимаю, что-то, что начали делать, но так и не сделали до конца.

– Форма действия, не проявленная в бытие, – глубокомысленно подытожила Руна.

– Остаются деревья, ели. Их будем писать с перечеркнутой лопаткой…

– … которая называется…

– … «ядь», кажется.

– Не кажется, а точно.

– Точно – «ядь», – заверила девочка. – Потому что ели высокие и соединяют небо и землю.

– Что ж, ладно, будем считать, что помнишь. – Изобразила на лице серьезность Руна. – Двинемся дальше. Сегодня я хотела с тобой поговорить о заповедях кенсая и о числах, которые в нем заключены. Тебя счету учили?

– Ну, чего-чего, а считать я умею, – охотно согласилась Пенни. – Прибавлять и отнимать тоже.

– Тем лучше. Так, вот смотри. – Руна сняла с печи и положила на стол кипу красивых кожаных растяжек, похожих на окошки. Это были правильной формы обрезы из тонкой дубленой кожи, как свитки, только растянутые между деревянными рамками. Руна отобрала одну и показала девочке. На ней было запечатлено несколько расположенных рядом лесенок, в каждый из пролетов которых было вписано по одному уже знакомому ей знаку кенсая. Получалось нечто вроде клетки. – Сколько здесь образов?

Пенни начала считать, тыкая пальцем по очереди в каждый из значков, но Руна остановила её.

– Нет, так не годится. Сколько клеток вдоль?

– Семь.

– Сколько поперек?

– Тоже семь.

– Ну, и сколько же получается? Семь раз по семь…

Пенни задумалась.

– Если здесь все знаки кенсая перечислены, то сорок девять.

– Правильно, – рассмеялась Руна. – Только эти связи для простоты нужно запоминать. Хотя бы до десятка. Их не так уж много.