перекрестился отец Томмазо. — Так уж вышло, сын мой, что Игоря я встретил раньше тебя…

Я стиснул кулаки:

— Так вот почему вы встали на сторону Англии! Кураев, Кураев… Ну конечно! Вы всегда велись на его предложения по смене названия с «Двенадцати ливров» на «На двенадцать фунтов стерлингов». Несмотря ни на что, именно он был вашим любимчиком, а не я, и Англия была вам ближе… Погодите, но вы только что уверяли меня, что мы обязаны соблюдать нейтралитет, или хотя бы следовать историческим контурам, иначе неизвестно, что может произойти в будущем. Читали у Брэдбери про раздавленную бабочку? А здесь уже не бабочка, здесь миллиард бабочек, а также гусениц и прочих паучков. Исходя из этого, можно так переписать историю мира, что мы сами попросту исчезнем!

— Вольгаст, сын мой, если проводить сравнение с бабочками, то уже не важно, кто победит в Столетней войне. Ты столько народу отправил на кладбище, что все контуры давно стёрлись. Желаешь ты того или нет, но история уже идёт по иному пути, и ни Англия, ни Франция, ни какая другая страна не имеют значения. Всё, что делается, отныне подвластно лишь нам, и мы — именно мы — получили возможность создать новую историю, новый мир. Понимаешь? Зная, что может произойти, мы исключим из нового мира эпидемии, войны, всякого рода сегрегацию, и создадим нечто иное, отличное от того, через что прошло человечество. Не будет ни Гитлера, ни Наполеона, ни атомных бомбардировок. Представь: мир равенства и братства! — отец Томмазо вознёс руки к небу и блаженно улыбнулся. — Как тебе такое?

Идея по смыслу хорошая, кто бы спорил, тем более что история уже знает нечто подобное. Равенство и братство! Как скажет в будущем один француз: Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим — кто был ничем, тот станет всем. Похоже, Николай Львович вознамерился распространить идеи коммунизма не на одну конкретную страну, а на весь мир, как и мечтали о том основоположники данной теории. Не хочу спорить на эту тему, есть в ней и положительные и отрицательные стороны, поэтому исходя из того, что ничего идеального не существует, решил ограничиться следующим вопросом:

— Но к чему всё это? Жизнь коротка, вы не успеете построить то братство, о котором мечтаете.

Кажется, мой вопрос заставил отца Томмазо впасть в некое подобие ступора. Глаза его расширились, и несколько секунд он смотрел на меня не мигая, как удав на жабу. Потом очнулся, встряхнул головой.

— Вольгаст, поверь, время не имеет значения, важна преемственность.

Произнесено это было с такой вкрадчивостью, что меня прошиб пот. Я разом взопрел, чувствуя, как меж лопаток стекают холодные ручейки, а пальцы невольно складываются в щепоть. Какая преемственность, о чём он?

Однако отец Томмазо не стал заострять внимание на этом, положил руку мне на плечо и сказал:

— Всему свой черёд, Вольгаст, всему свой черёд. А пока я прошу тебя исполнить одну мою просьбу, — он вздохнул. — Я не могу пойти с тобой дальше, и на суд к дофину ты явишься один…

— То есть? Я вообще-то рассчитывал на вашу поддержку.

— Поддержку тебе окажет Марго.

— Марго?

— Да. Она встретит тебя в Блуа и проводит в Шинон.

То, что Марго присоединится ко мне, новость хорошая, но присутствие отца Томмазо на встрече с дофином виделось мне более выигрышным. Захочет ли Карл прислушаться к моим доводам против лжи Бодрикура без главного инквизитора, это вопрос.

Однако просьбы отца Томмазо равнозначны приказам. А Марго, как ни крути, тоже не последний винтик во французской политической системе. И Водемон, и герцог Рене держались с ней на равных. Не знаю, кто она есть на самом деле, но жить в бегинаже и впаривать паломникам щепки от Креста Христова не основной род её деятельности.

— Жаль, что вас там не будет, монсеньор.

— Увы, с некоторых пор путь ко двору дофина мне закрыт.

— Надеюсь, это не связано с вашей поддержкой короля Генриха?

— Отчасти… Дофин Карл относится ко мне с большим доверием. Я пытаюсь помирить их: Генриха и Карла, и завершить, наконец, эту ужасную войну. К сожалению, дофина сейчас окружают люди, которым война приносит высокий доход. Гибель мирных жителей, болезни, голод их не смущают. Чтобы остановить этих людей, оттеснить от престола, мне необходимо поговорить с одним человеком. Это женщина… — отец Томмазо прищурился, голос его стал строже. — Катрин де л’Иль-Бушар.

— Любовница дофина? — не удержался я.

— Значит, ты о ней уже знаешь… Что ж, так даже проще. Вольгаст, ты должен понимать, что это очень умная, красивая и коварная женщина. Она ежедневно льёт в уши Карлу ложь о происходящих в стране событиях и мешает моим усилиям о начале мирных переговоров. Поэтому прошу тебя: уговори её встретиться со мной. На любых условиях, в любом указанном месте… Если мы не прекратим это кровопролитие…

— … то вы не сможете создать мир равенства и братства, — продолжил я за него.

Отец Томмазо расстроенно вздохнул:

— Иронизируешь… Я с самого начала не хотел говорить тебе об этом, понимал твою возможную реакцию. Но сейчас у меня нет иного выхода, как только послать в Шинон тебя.

— А Марго? Разве она не может передать вашу весточку Катрин де л’Иль и договориться о времени и месте встречи?

— Катрин не станет слушать Марго, она ненавидит её, и это чувство между ними взаимно.

— А тёща дофина? Говорят, она бой-баба, воюет с любовницей так, что перья по замку разлетаются. Может, мне поговорить с ней?

— С королевой Иоландой у нас полное согласие, ибо ей тоже не нужна эта война. Шанс на мир существует, но необходимо убедить в этом Катрин, — отец Томмазо посмотрел на меня прямо. — Так ты поможешь мне, Вольгаст?

Помогу? Ну, не знаю, я всё-таки капитан роты наёмников, живу войной, и если она завершится, то что я буду кушать? Но, с другой стороны, я адекватный человек и понимаю, что война — это плохо. А насчёт покушать — для еды и прочих радостей у меня теперь есть виконство, отныне я, мать его, земледелец, вернее, землевладелец, правда, до сих пор не ясно, какие доходы я с этой земли получаю. Ну да разберёмся.

— Разумеется я помогу вам, монсеньор. Я поговорю с Катрин и постараюсь убедить её встретиться