умеет держать инструмент и, скорее всего, не роняет пуговицы. Софи фыркнула. Элоиза улыбнулась в вышивку. Жанна обиделась ровно на три секунды, потом вдруг мечтательно произнесла: — Всё равно красивые. Камилла хлопнула в ладони. — Всё. Обсуждение рук месье де Бомона окончено. У нас платье, заказ, аванс и вероятность социального самоубийства. — Как драматично, — сказала Маргарита. — Запиши это в рекламный буклет. К одиннадцати ателье было готово так, словно ожидало инспекцию королевской семьи, пожарную проверку и внезапное пришествие модной революции одновременно. Большой стол в салоне освободили полностью. Поверх разложили чистое полотно, слегка пахнущее лавандой. На нём лежали черновые эскизы платья Адель: тонкие линии, не до конца прорисованные, но уже живые. Рядом — вчерашние образцы: дымчато-лиловый шёлк, батист, серебристая нить, кусочки кружева. У зеркала стоял манекен, на котором Софи наколола первый грубый макет основы из недорогой ткани. Он выглядел нелепо, как все настоящие начала: швы наметаны крупно, линия плеча ещё спорила с талией, подол был неровным. Но в нём уже угадывалось движение. Не пышность. Не мёртвая торжественность. Именно движение. Маргарита подошла к нему, чуть поправила левую сторону. — Здесь мягче. Софи тут же отметила мелом. — Если сделать мягче, может провиснуть. — Не если верхний слой возьмёт часть веса. — Тогда нужна ткань легче. — Для этого и ждём месье де Бомона. Камилла подняла глаза от блокнота. — Ты слишком спокойно произносишь эту фразу. — Хочешь, чтобы я произносила её с барабанной дробью? — Я хочу, чтобы ты помнила, что он сын одной из самых влиятельных женщин в Париже. — Поверь, после вчерашней записки я помню, что он сын именно этой женщины. — И? — И сочувствую ему. Колокольчик над дверью прозвенел. На этот раз звук не был мягким. Он стал точкой. Все одновременно замерли. Жанна выпрямилась у подноса с чашками. Софи убрала ножницы. Элоиза подняла вышивку, будто это могло защитить её от светского визита. Камилла приняла лицо управительницы, которой не страшны ни кредиторы, ни аристократы, но чуть-чуть страшна хозяйка в хорошем настроении. Маргарита повернулась к двери. Александр де Бомон вошёл один. И снова это оказалось почти нечестно. Сегодня на нём был тёмный костюм цвета мокрого асфальта, строгий и безупречно скроенный. Утренний дождь оставил несколько мелких капель на широких плечах и на полях шляпы. Тёмные волосы были слегка влажными у висков. В руке он держал длинный плоский футляр для образцов, обтянутый чёрной кожей. За ним вошёл лакей с двумя аккуратными коробками. Вместе с Александром в салон проник запах улицы: мокрый камень, свежий ветер, кожа перчаток, лёгкий табак и тот самый сухой древесный аромат, который Маргарита уже успела запомнить. Непростительно быстро. Он снял шляпу. Поклонился. — Доброе утро, мадемуазель Лакруа. Голос низкий, ровный. В комнате, где пять женщин уже сутки обсуждали его руки, этот голос прозвучал особенно коварно. Жанна опустила глаза так резко, что едва не уронила чашку. Камилла кашлянула. Маргарита внутренне пообещала позже провести с коллективом воспитательную беседу о профессионализме при виде привлекательных мужчин. Хотя сама в этот момент смотрела на Александра чуть дольше, чем было необходимо для приличия. Совсем чуть-чуть. — Доброе утро, месье де Бомон. Его взгляд скользнул по ней. Не нагло. Не оценивающе. Но внимательно. Он заметил брошь у горла. Более слабую шнуровку корсета. Тёмно-серый оттенок платья. Волосы, убранные иначе. И, кажется, то, что сегодня она чувствовала себя увереннее. Проклятый мужчина. Слишком многое видел. — Моя мать задержится, — сказал он. — Она написала. — И попросила не принимать решений до её приезда? Маргарита улыбнулась. — Вы хорошо знаете почерк своей матери. — Я хорошо знаю мать. — Это опаснее. Он посмотрел на неё чуть дольше. — Иногда. Камилла шагнула вперёд, спасая остатки делового настроения. — Месье де Бомон, образцы можно положить сюда. Лакей поставил коробки на стол. Александр открыл кожаный футляр сам. И вот тогда салон изменился. На стол легли ткани. Не те, что приносили обычные поставщики. Не лавочная добротность. И не привычная роскошь, рассчитанная на глаз, но часто жестокая к телу. Это были экспериментальные образцы: тонкие, сложные, разные по плотности и характеру. Один шёлк переливался между лиловым и серым, как небо перед дождём. Другой был почти серебристым, но без холодной мертвенности. Третий — мягкий, с едва заметной фактурой, будто в нём спрятали дыхание шерсти. Четвёртый, полупрозрачный, ложился на ладонь не тканью, а дымкой. Маргарита молча протянула руку к первому образцу. Пальцы коснулись шёлка. И она забыла о светских манёврах. Ткань была великолепна. Прохладная сначала, но быстро принимала тепло кожи. Очень тонкая, но не хрупкая. В ней чувствовалась сила переплетения — не грубая, а гибкая. Она не сопротивлялась движению пальцев, не ломалась складкой, не висела бесформенно. Она текла. — Где это сделано? — спросила Маргарита, не поднимая глаз. Александр подошёл ближе. — Лионская партия, доработанная у нас на складе. Другой режим обработки после окрашивания. Меньше жёсткости, больше подвижности. — Краситель? — Анилиновая основа, но закрепление мягче. Цвет может немного меняться при разном освещении. Маргарита подняла ткань к окну. В утреннем свете лилово-серый стал почти серебряным. В тени — глубже, мягче, загадочнее. Для Адель. Идеально. — Вот эта, — сказала она. — Сразу? — спросил Александр. — Сразу. — Вы даже не посмотрели остальные. — Посмотрю. Но эту уже выбрала. — Почему? Маргарита повернула образец так, чтобы свет прошёл по поверхности. — Потому что она ведёт себя как Адель. Александр молчал. Она пояснила: — На первый взгляд тихая. Если смотреть невнимательно — почти бледная. Но стоит дать ей свет и движение, и она раскрывается. Не кричит. Не спорит. Просто заставляет смотреть ещё раз. Камилла, стоявшая рядом, вдруг очень медленно улыбнулась. Софи уже тянулась к ткани, явно мечтая проверить срез. Александр смотрел на Маргариту. И в его чёрных глазах появилось то самое выражение, от которого у неё опять стало неуютно. Словно он видел не только её профессиональный выбор, но и то, как именно она думает. — Вы всегда описываете ткань как человека? — спросил он. — Только хорошую. — А плохую? — Как родственника, пришедшего за деньгами. Жанна поперхнулась воздухом. Камилла резко отвернулась к окну. Александр чуть склонил голову. — У вас богатый опыт плохих тканей или родственников? — Последние дни расширили кругозор. — Месье Жюль Лакруа? Маргарита подняла взгляд. Вот теперь атмосфера изменилась. Лёгкая шутливая ткань разговора натянулась.