шею, придерживал Лизоньку, причём на пальцах правой руки поблескивали серебряные кольца кастета.

— Пётр Васильевич, вы там как? — поинтересовался Алексей Михайлович, укладывая Лизоньку на пол, причём со всею обычною своей вежливостью.

Страшный человек.

И кастет, главное, в карман убрал. Еремей вот безо всякого почтения приложил безвольного Красавчика о стенку, а потом, перехвативши за голову, ещё раз стукнул.

— Этак вы ему все мозги отобьёте… — произнёс с упрёком Алексей Михайлович.

— Будто у него они имелись, — проворчал Еремей, но Красавчика выпустил. — Не переживайте, до суда очухается. А повесить и без мозгов можно.

— Живы? — дверь в купе распахнулась, и на пороге появился Пётр Васильевич. — Кто вопил-то? Девица? Экий ныне террорист нервический пошёл…

— Это от неожиданности. Что там?

— Аполлон… в общем, о мёртвых плохо не говорят.

— Анна? — кажется, судьба Аполлона любезного Алексея Михайловича не слишком волновала.

— Жива. Ранена, но там скорее страшно, нежели опасно. Целительский амулет кинул, Матрёну позвал, а больше… извини, к вам торопился. Этих вот…

— Вяжи, — распорядился Алексей Михайлович. — Я… сейчас.

И вышел, не договоривши.

Вот так.

— Еремей, — я поднял слетевшие очки, в которых, как понимаю, смысла немного. — И чего теперь будет?

— Понятия не имею. Поживём — увидим, — честно ответил Еремей. — Погоди. Пётр Васильевич… ты его на живот поверни, а руки и ноги за спиною. И в пасть верёвку надобно, чтоб гадость какую часом не проглотил.

— Вот ты меня ещё поучи, Еремей… рот ему открой. Надо же, какие люди…

— Знакомый?

— А то… это ж сам Устин Борисович Броновский…

— Чего?

— Отстал ты от жизни, Еремей, — с лёгкой укоризной произнёс Пётр Васильевич, просовывая меж зубами лежащего Красавчика скрученное жгутом полотно. — Так… надо бы простынек нарезать, а то верёвками не запаслись.

— Это вы зря.

Лизонька захрипела и попыталась шевельнуться, но Еремей сдавил шею, и она затихла.

— Метелька, пригляди за той, которая в коридоре. И ты, Савка, тоже.

— Охотник, стало быть…

Меня проводили взглядом, который явно говорил, что сей момент не останется без внимания.

— Молодой… бестолковый…

— Но бомбы обезвредил.

— Так… случайность. Повезло.

— Алексею Михайловичу расскажешь… и про случайность, и про везение. Эту надо бы скрутить покрепче. Тварь больная. Хотя… рядом с нашим Устином других и не бывает. У него как чутьё на таких вот… сам же ж видел какой? Красавец. Пудрит мозги высокими идеями, любовями, а потом… на Тополева покушался. Уфимский губернатор. Тоже дочку его окрутил, наобещал златые горы… она папеньке и взялась конверт передать. С очень важным проектом реформы от страждущих, которые через бюрократию пробиться не могут. Только любопытная оказалась очень. Решила сама почитать, что за реформа-то. Конвертик в руках и полыхнул. Губернатор-то жив, а вот её три месяца лучшие целители пытались спасти, только не вышло. Не из-за ран, сколь знаю, а из-за расстройства душевного…

Ниночка лежала носом вниз с руками, стянутыми за спиной и куском, кажется, носового платка во рту. Курощеев ещё дышал. Пуля Лаврушина вошла ему в живот, и теперь под телом расплывалась красное пятно крови. Курощеев зажимал дыру руками и всхлипывал.

А ещё умирал.

Я видел серое марево, что расползалось быстрее крови. И Тень тоже чуяла.

Изменилась она.

Стала… больше? Конкретно так больше. Сколько ж они в те бомбы энергии вбухали? Теперь она стояла по ту сторону от Курощеева и глядела на меня.

С телёнка?

Да с меня она ростом. Глаза на одном уровне. Грудь стала шире. И теперь тёмные пёрышки топорщатся, не размытые, но чёткие вполне. Ноги передние кошачьи. Спина ломаная, треугольником. Из неё крылья торчат, но уже не куцыми обрубками, а такие вот, реальные крылья. Шея длинная, змеевидная. И круглая голова на ней покачивается этаким шариком. Клюв заостренный.

— Ко мне, — говорю, глядя в выпуклый, проблёскивающий жёлтыми искрами глаз.

А длинный хвост тени, уже обрётший чёткую форму, загибается кругом. И жало тут, точно скорпионье. Яд… пахнет лилиями.

— Ко мне… — я чувствую её внимание.

И желание напасть.

И что там Еремей говорил? Непростая зверушка… и не то, чтобы она от меня освободиться желает. Скорее вот чуется недоумение такое, будто непонимание, как вышло, что она, большая и сильная, вынуждена подчиниться.

— Ко мне, — упрямо повторяю и протягиваю руку. Внутри вспыхивает страх. Савка? Ну да, она вполне способна этим клювом руку отхватить. Материально или ещё как, но способна.

И тень тянется навстречу.

Она остаётся на месте. Просто шея наклоняется, словно не может и дальше удерживать тяжёлую голову. Приоткрывается клюв. Из него выглядывает тонкий язык, который и скользит по пальцам… надеюсь, не моет перед тем, как сожрать. Кончик клюва осторожно прикусывает мизинец и я слышу урчание.

Да она ласки просит.

И пальцы зарываются в перья.

— Хорошая… хорошая… — я чешу за ухом или там, где должны быть уши. — Умница…

И чувствую, что ей радостно.

— Савка… слушай… а я вот тут… — Метелька указывает на тень. — Будто облако какое висит…

— Тень, — отвечаю. — Она нам крепко помогла. Руку протяни… не бойся. А ты нюхай. Это свой.

Мысленно пытаюсь донести до Тени, что Метельку надобно оберегать. Она обнюхивает его пальцы долго, то и дело пофыркивая. И Метелька вздрагивает, но остаётся на месте.

— Будто… не знаю, в прорубь зимою пальцы сунул, — говорит он, когда тень отступает и старательно дышит на кулак. — Слушай, этот вот подыхает вроде… может, позвать кого?

Курощеев окончательно окутался серой пеленой, и тень заволновалась. Эта сила манила её. Если там, в бомбах, была просто еда, то эта вот, сила агонии, улетающей души, она была подобна деликатесу.

А я…

Может, оно и не хорошо, но пускай ест. И когда клювастая башка наклонилась к луже крови, а язык замелькал быстро-быстро, я не стал одёргивать тень.

Меня привлекло скорее иное.

Поезд. Грохот колёс сменил тональность. И покачивало иначе. И… замедляемся? Додумать я не успел, потому что в следующее мгновенье раздался протяжный визг тормозов. Вагон слегка качнуло, потом дёрнуло и так, что я с трудом удержался на ногах, а вот Метелька полетел прямо в лужу Курощеевской крови.

— Чтоб тебя… — он с воплем вскочил.

И снова рухнул, как и я, потому что следующий рывок был жёстче. Вагон вовсе, как почудилось, покачнулся. И долго, протяжно, застонал металл. Потом стены содрогнулись. Тряхнуло. Качнуло. И снова дёрнула, намекая, что лучше пока лежать.

А если… вагон развалится?

Но нет, выдержал.

Чтоб вас… лучше б мы на машине. Да хоть пешком, чем это вот всё…

А вот тень, всосав остатки серой пелены, снова растопырила перья и заклекотала. Соглашалась, наверное. Или наоборот?