Старый кузнец не переставал удивляться моим успехам, я же, как будто занимался давно забытым, но некогда любимым делом. Работа с металлом давалась мне легко. Тревор как-то вечером, после того как мы по обыкновению убрав за собой инструмент и начисто вычистив пол, сидели с ним на скамейке около кузницы, сказал:

– Сынок, ты как будто чувствуешь металл.

Помолчав немного, он тихо добавил:

– Вот помру, хоть будет, кому хозяйство передать.

Тогда я отшутился, сказав ему, что мне тогда ещё лет сто надо будет ждать.

А после празднования Нового года, Тревор стал потихоньку давать мне несложные задания, которые я должен был сделать сам. Поначалу задачи действительно были простыми: перековать различную руду в слитки, расплавить их в нужной пропорции и сковать сплавы, которые потом подготовить как болванки, для разных инструментов. Что-то из сделанного ранее, надо было закалить, а что-то отпустить.

Так же учил он меня и приготовлению разных отваров, которые придавали изделиям нужные свойства. А однажды, уходя домой, Тревор как обычно, прикатил мне тележку с рудой, наказав перековать её в железные слитки. Задание это было для меня уже обычным и я, подбросив угля, занялся делом. Раскалённую добела руду я сковывал в ровные прямоугольные слитки и бросал их в воду остывать. Перековав почти всё, я забросил последнюю партию в горн и стал ждать. По прошествии нужного времени, я с удивлением увидел, что один большой кусок руды не достиг нужной температуры и только его края, чуть накалившись, стали отливать красным. Решив тогда, что температура упала, я вышел на задний двор и хлопнув ослика по крупу, заставил его двигаться быстрее, тем самым увеличивая поток нагнетаемого в горн воздуха. Подождав ещё немного, я снова, с ещё большим удивлением отметил, что рудный камень не раскалился и не пригоден к поковке. На тот момент моих знаний ещё не хватало, чтобы предпринять что-либо ещё, поэтому, убравшись за собой и закрыв кузню, я отправился домой.

На следующий день, вернувшись в кузницу, я увидел старого кузнеца, сидевшего на лавочке с задумчивым видом и разглядывавшего тот самый рудный камень, что вчера так и не поддался жару кузнечного горна. Я присел к Тревору и мы вместе стали смотреть на него.

Спустя какое-то время, Тревор спросил:

– Не хватило температуры?

– Да, – ответил я, и мы снова замолчали.

– Нам нужен Дверговский чёрный уголь, – сказал Тревор и, с кряхтеньем встав со скамейки, пошёл к сундуку, всегда до этого закрытому на большой и массивный амбарный замок.

– Платил серебром за него, – сказал Тревор и, открыв замок, достал приличных размеров кожаный мешок.

Такого угля я не видел ещё никогда, хотя и слышал о нём от Тревора раньше. Его как будто маслянистые края, были антрацитного чёрного цвета. Уголь этот Дверги использовали для нагрева очень тугоплавких сплавов, как правило, использовавшихся для ковки брони и оружия столь высокого качества, что потом они брали за него цену золотом по весу изделия.

Кузнечный горн никогда не гаснет полностью поэтому, отмерив нужное количество, Тревор открыл воздушную заслонку и горн начал набирать температуру.

– Придётся попотеть малец, – сказал мне Тревор и не смог скрыть своей доброй улыбки.

Проверяя на нагрев слиток этой странной руды каждый час, мы со старым кузнецом занялись обычными делами. Спустя около трёх часов, в очередной раз заглянув в горн, Тревор сказал:

– Готово, бери его и неси на наковальню.

Взяв кузнечные щипцы на длинных рукоятях, я ухватил раскалённый рудный камень и, приложив сил ровно столько, сколько могло потребоваться для подъёма куска руды такого размера, не смог сдвинуть его с места. Он как будто прилип или приварился к горну, но такого не могло быть. Ухватив щипцы поудобнее, я напрягся всем телом. От приложенного усилия мышцы рук и торса взбугрились, выдавливая вены на поверхность, сердце стучало, как кузнечный молот, колотясь о внутреннюю часть моих рёбер. Ни разу в жизни мне не приходилось прилагать таких усилий. Раскалённый кусок руды, как будто вместе с жаром горна, вобравший в себя и весь вес, истраченный на его нагрев Двергского угля, наконец, поддался. Я на одном дыхании, вытянув его из горна, бросил его на наковальню.

Наблюдавший за этим со странным выражением лица Тревор, сказал:

– Бери свой молот и бей так сильно и так долго, как только сможешь. Я скажу, когда будет достаточно.

И я стал бить, проклиная всё на свете, в эти тяжёлые часы. И свою утреннюю изматывающую тренировку, и свою слабость, и это чёртов булыжник и даже Тревора, который снова и снова говорил мне:

– Бей! – И своим молотком показывал мне направление удара.

Пот застилал мне глаза, выедая их своей кислотой. Мышцы горели так, как будто бы я сам был этим рудным камнем, помещённым в кузнечный горн. Краем сознания я понимал, что ещё немного, и я больше не смогу поднять этот молот, который становился всё тяжелее с каждым новым ударом. Но одновременно с этим, находясь уже на крае своего сознания, я видел себя и одновременно кого-то ещё, словно смотрел на себя со стороны:

«Огромный молот вздымался и падал с ритмичностью часового механизма. Державший его, был высок и статен, его золотые волосы были убраны назад и стянуты золотым же обручем. Его могучее тело было обнажено по пояс, но искры и капли металла, летевшие во все стороны при каждом ударе, не могли повредить ему, как капли дождя бессильно колотившие по зонту знатного горожанина, спешившего домой. В какой-то момент всё затихло. Держа молот одной рукой, он наклонился над наковальней, рассматривая предмет над которым работал. Неожиданно повернув голову, его чёрные глаза встретились с моими и я понял, что падаю в них, как в глубокий колодец, из которого уже никогда не смогу подняться. Не знаю, сколько прошло времени, но я снова вижу его, и теперь мы стоим лицом к лицу. Лёгкая улыбка касается его губ, и он произносит:

– Теперь достаточно!»

Очнулся я от того, что поток ледяной воды окатил меня с головы до ног. Надо мной стоял Тревор.

– Стэн, твою мать, ты меня слышишь?

С тревогой в глазах, Тревор заглядывал мне в лицо, всё ещё держа в руках уже пустое ведро.

– Да, – ответил я и как был, мокрым сел на пол.

Немного придя в себя, я поднялся и посмотрел на наковальню. Она была пуста.

– Что произошло? – Спросил я у Тревора.

– Нам надо поговорить, – ответил старик и вышел на улицу.

Последовав за ним, я догнал кузнеца и