и бутылочками — и она захватила дядюшкино внимание целиком.

Ну а че? После коммуналки с Нижними пятеро чумазых карликов не впечатляют. Даже беззубый точильщик. Планка адаптации поднялась.

— Допустим, помогу. Сможете ли вы тогда помочь нам? А именно — вывести с кухни, сопроводить по Дворцу, довести до тронного зала, или где там обитают Владыки? Довести так, чтобы никто нас не остановил по дороге — ни стража, ни местные вельможи.

Карлики слепо переглядываются. Выглядят они все не очень… Попользованными выглядят, я бы сказал. Но отвечают весьма уверенно.

— В этом никакой сложности нету, господин Строганов, — пищит Лишай, — тут вы по адресу обратились. Мы, Вышние, во дворце все лесенки и закоулки знаем. Владыки, — он понижает голос, — те и вправду всегда в Тронном зале пребывают. А прочие Нижние… у них у каждого свои пути и свои задачи. И они с тех путей не сходят. Только мы, Вышние, шныряем где захотим! Так уж Изгной устроен, а Дворец — наипаче.

— Погоди, — перебиваю его. — То есть Нижние, типа, большие шишки, но они… привязаны к своим местам? А вы, мелочь, ходите где хотите?

Лишай важно кивает:

— Так и есть, господин Строганов. Чем ты ниже сидишь, тем крепче тебя держит Изгной. А нас никто не держит — мы так, мелюзга…

— Интересно. Значит, договорились, — карлики подтверждают соглашение торопливыми кивками. — Ну тогда рассказывайте, что там у вас с Шефом за кабальный контракт и как вас можно освободить.

— Мы бы и сами освободились, — пыхтит Скребок, его так и зовут, — если бы Шеф Раков день не передвинул.

— Что еще за Раков день?

— Ну как же! День, когда рак у переправы свистнет. В этот день всякий Вышний может сменить хозяина, так исстари заведено.

Все интереснее и интереснее. Рака у переправы я, кажется, даже знаю. А вот Вышние йар-хасут, которые мне казались этакой говорящей мебелью, оказывается, «шныряют повсюду» и у них собственный Юрьев день имеется. Вон Сопля и Лишай на моих глазах угодили в рабство к кикиморе, ну и что — оба уже совершенно в других местах.

А Лозысян, небось, там и сидит в болоте.

— Ладно. Что значит «передвинул Раков день»?

Карлики пускаются в объяснения, и в это время…

Сперва раздается громкое чпок — ну такое, после которого в компании «тех, кому за» кто-нибудь обязательно говорит: «Добрый вечер!»

Это Гнедич выбрал себе бутылку по нраву и решил познакомиться с ней поближе.

Во-вторых, Вышние издают вопли ужаса: «Нет-нет-нет!», «Нельзя!», «Сейчас Шеф придет!» — а я командую им:

— А ну-ка, ховайся в жито! Пока он не понял, что я вас видел! — и карлики юрко разбегаются.

Ну а в-третьих… За большой дверью раздается рык и что-то вроде «Мои бесценные соуса!» — а потом топот тяжелых ног. Будто бегемот мчится.

Гнедич кривится, отставляет бутылку в сторону:

— Ну уж прямо, бесценные… «Презирает тебя и дары отвергает», как Одиссей доложил Агамемнону насчет Ахилла. Так себе соуса, тиной попахивают.

Он крутит и с интересом осматривает ружье, потом все же достает револьвер.

Я тоже со вздохом оборачиваюсь к дверям.

Ну посмотрим, что там за Шеф.

* * *

Сравнение с бегемотом — не в бровь, а в глаз.

Двери распахиваются, и в них вырастает фигура в два с половиной человеческих роста, ну и в плечах такая же. Квадратная.

Я, собственно, теперь понял, отчего эти двери такие высокие и двустворчатые. Чтобы он проходил.

Рук у Шефа неожиданно пять — да-да, несимметрично! — борода черная и топорщится, ну просто Бармалей.

— Это не киклоп, — задумчиво бормочет дядя Коля, — это скорее ракшас…

Но притом на глазах у Срединного белая тканевая повязка, а на голове поварской колпак — как сугроб. В ручищах легко можно представить остро наточенные ножи, однако пока что Срединный просто сжимает огромные кулаки.

Гнедич коротко мне кивает: давай мол, веди дипломатию, если что, присовокуплю к доброму слову пистолет.

— МЕНА! — театрально провозглашаю я, шагнув навстречу «ракшасу» с дружелюбной улыбкой.

Тот, готовый на нас накинуться и каждого разорвать, стопорится — словно в невидимое силовое поле влетел.

Ага-а! Помаши мне тут кулачищами. Найдется и на тебя управа!

— К-какая мена? — хрипло бормочет болотник и делает ручищами рефлекторные хватательные движения. — Что тебе надо, Верхний?

Не даю ему опомниться:

— Ну как же! Плачу воспоминанием, как водится. Кулинарным. Взамен ты нас отпускаешь.

— Отпускаю⁈ Еще чего! Нарушители на моей кухне! В мясорубку пойдете!!!

Ох, прав был Гнедич.

— Тихо-тихо, — поднимаю руки вперед ладонями. — Не отпускаешь, я понял. Неравновесное условие. Но на мену-то ты согласен? Давай так, дядя: я тебе — воспоминание, а ты мне, хм-хм… Ну ты же хозяин на этой кухне?

— Меньше слов! — оскорбленно рыкает Шеф. — Предлагай свою мену! Или… — и он делает шаг вперед, раздувая ноздри.

— Если кухня твоя, отдай мне кирпичную стену! И все, что с этой стеною связано, — и я делаю жест в сторону боковой стены.

Именно в ней — вторая, обычных размеров дверь. Отсюда дверь не видно, но я-то знаю, что она там.

— Как это я тебе отдам стену? — тупит Шеф. — Тоже не пойдет!

— Кирпичную стену и все, что с этой стеною связано, — педантично уточняю я, снова махнув в сторону дальней двери. — Ты сдашь мне ее в аренду… на одну минуту. Мена?

В бороде великана возникает ухмылка. Он что-то понял, что-то придумал… или ему так кажется.

— Ну так и быть, мена! Выкладывай свое воспоминание. Только абы что не приму, имей в виду!

Гнедич, сидя на табуретке, тихонько насвистывает — ждет.

— М-м, знаешь, что такое кола? Газировка?

…Честно, я до сих пор не имею понятия, есть ли на Тверди кола. Наверно, есть. Но, может, йар-хасут об этом не в курсе?

— Издеваешься, Верхний? — рокочет Шеф. — Газировка? Я тебя самого щас в сифон засуну, тогда поймешь. Воспоминание давай, не рецепт! Ну!

— Ладно-ладно.

Я торопливо тасую воспоминания, могущие быть признанными кулинарными. И яркими, знаковыми.

Как-нибудь я без одного проживу… только без какого?

Будь я постарше, я бы этому монстру продал воспоминание о «мороженом за 20 копеек». Легендарный был вкус, говорят! Ну или там про свой первый сникерс.

Но я вообще-то зумер.