— УАЗик — не обещаю, — сказал я. — Но — Знамя.

— Третье?

— Третье. Переходящее. Если Мельниченко подпишет — а он подпишет — третье Красное Знамя подряд.

Кузьмич кивнул. Для него Знамя — не тряпка на стене. Знамя — это: мой отец давал пятнадцать, мой дед — десять. Я — тридцать два. И — Знамя. Три поколения — и каждое следующее — лучше.

— В следующем году — тридцать пять, — сказал он. — Теперь — точно.

— Теперь — точно, — согласился я.

Он надел шапку и вышел. Я остался — один, в правлении, с цифрами на столе и Птицынской фотографией Кузьмича, которую Олег оставил для «правленческого архива».

Тридцать два. Двадцать шесть. Двадцать четыре. Двадцать пять на залежах. Сто пятнадцать процентов. Третье Знамя. Статья в «Курской правде». «Жигули» — три штуки. Лучшие — в области.

Вот что значит — система. Не подвиг одного человека, не рывок, не «а давайте попробуем». Система: бригадный подряд, агрономия, техника, удобрения, люди. Три года — и результат, который не случайность.

Теперь — не отступить. Мельниченко прав. Лучшие в области — это обязательство. Обязательство, которое давит. Обязательство, которое мотивирует. Обязательство, которое — единственное — гарантирует: завтра будет лучше, чем вчера.

Потому что отступить — нельзя. Потому что люди — верят. Потому что Кузьмич сказал «в следующем году — тридцать пять» — и это не мечта. Это — план.

А планы — мы выполняем.

Глава 11

Полгода прошли.

Мишка — не передумал.

Он пришёл ко мне в воскресенье, второго октября, — и я понял по тому, как он сел (не развалился на стуле, как обычно, а — ровно, руки на коленях, подбородок вперёд), что разговор, который я откладывал с августа, откладывать больше нельзя.

— Бать, — сказал он. — Мы договаривались. Полгода. Я подумал.

— И?

— Армия.

Одно слово. Коротко, твёрдо, без «наверное» и «может быть». Так говорят люди, которые приняли решение и готовы его защищать. Мишке — шестнадцать, через месяц — семнадцать. Но слово он сказал — взрослое.

Я поставил чашку. Посмотрел на него.

За полгода Мишка вытянулся ещё — сто семьдесят восемь, может, и под сто восемьдесят. Плечи — оформились. Волосы — по-прежнему в глазах (принципиальная подростковая позиция: «бать, не трогай чёлку»). Руки — с канифольными пятнами, которые не отмывались никаким мылом. Инженер. Радиолюбитель. Командир кружка из двенадцати пацанов. Человек, который в шестнадцать лет собрал усилитель, о котором взрослые инженеры сказали бы: «Неплохо.»

И этот человек хотел в армию. Туда, где Андрей Кузьмичёв получил ударную волну в голову и теперь смотрит в стену.

— Мишка, — сказал я, — почему?

— Бать, я же объяснял. Все идут. Генка — на следующий год. Колька — уже.

— Колька — уже. И мы не знаем, как он.

Мишка дёрнулся — едва заметно. Колька Марков — ровесник, друг детства, ушёл весной. Писем — два за полгода. Короткие: «Всё нормально, привет мужикам.» Куда попал — не пишет. Нормально ли — неизвестно. «Нормально» в армейском письме — слово-пустышка, за которой может быть что угодно.

— Колька — крепкий, — сказал Мишка. — Справится.

— А Андрей?

Пауза. Я видел — как слово «Андрей» ударило. Не больно — но точно.

— Андрей — в учебном центре был, не в бою, — сказал Мишка. — Контузия — случайность.

— Случайность, — повторил я. — Мишка, случайность — это когда один на тысячу. Когда каждый десятый — это не случайность. Это — статистика.

— Откуда ты знаешь — каждый десятый?

Хороший вопрос. Откуда я знаю? Из будущего. Из статистики, которой в восемьдесят первом году нет — потому что Афганистан официально не война, потери — засекречены, а слово «ПТСР» не существует. Я знаю — и не могу объяснить, откуда.

— Знаю, — сказал я. — Доверяй мне.

— Бать, — сказал Мишка, и голос стал другим — жёстче, звонче, с тем вибрирующим оттенком, который бывает у подростков, когда они говорят то, что давно хотели сказать. — Бать, ты всех контролируешь. Всю деревню. Кузьмича контролируешь. Крюкова. Антонину. Нину. Лёху. Всех. Каждого — по блокноту, по плану, по расписанию. И меня — тоже. Я — не деревня, бать. Я — сам.

Тишина.

Мишка смотрел на меня — не враждебно, но — прямо. Открыто. С тем выражением, которое я видел в зеркале — в другой жизни, в другое время, когда сам был семнадцатилетним и говорил отцу: «Я — сам.»

Это — не бунт. Это — рост. Человек, который говорит «я — сам» — не враг и не дурак. Он — становится собой. И задача отца — не подавить, а — направить. Если получится.

— Мишка, — сказал я, — ты прав.

Он моргнул. Не ожидал.

— Ты прав — я контролирую. Это моя работа — контролировать. Колхоз — три тысячи шестьсот гектаров, двести коров, шестьдесят дворов. Если я не буду контролировать — всё развалится. Но ты — не колхоз. Ты — мой сын. И ты — сам. Я это знаю.

Пауза. Мишка молчал — не потому что нечего сказать, а потому что не ожидал. Ждал — «нет, и точка». Получил — «ты прав». Это — сбило.

— Но, — продолжил я, — «сам» не значит «без информации». Сам — значит: ты принимаешь решение. Но перед этим — выслушай того, кто знает больше. И потом — решай.

— Я слушаю, — сказал Мишка. Осторожно, как слушают люди, которые подозревают ловушку.

— Хорошо. Тогда — слушай.

Я говорил двадцать минут. Не кричал, не запрещал, не давил. Говорил — как говорил с Кузьмичом, с Крюковым, с Тополевым. Как с человеком, который способен понять — если объяснить.

Не про Афганистан — этого нельзя. Не про «я знаю будущее» — этого нельзя тем более. Про — другое.

— Мишка, — сказал я, — ты — инженер. Это не комплимент — это факт. Усилитель, который ты собрал, — работает. Радиоузел — работает. Двенадцать пацанов в кружке — работают. Ты в шестнадцать лет делаешь вещи, которые большинство взрослых не умеют.

Он слушал. Не перебивал — это уже было достижение.

— Политехнический — пять лет. Радиоэлектроника. Микропроцессоры — ты сам говорил. После института — инженер с дипломом. Не тракторист, не солдат, не грузчик — инженер. Человек, который может создавать. Не ломать — создавать.

— В армии тоже — техника, — сказал Мишка. — Связь, радиостанции…

— Мишка, — сказал я, — в армии ты будешь чистить сапоги и бегать кроссы. Два года. Связь — если повезёт. Радиостанции — если очень повезёт. А в политехническом — пять