она мешает мне двигаться. Из-за нее я на время фактически застываю на одном месте, и этого достаточно, чтобы он успел схватить меня за голову и, приподняв, ударить затылком об асфальт, от чего все вокруг стало грязно-черным.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

РОМ

Прокатившись по твердой поверхности, я падаю с края чего-то. Вот в такой последовательности.

Обрушиваюсь. Уж не в ад ли?

Я приземляюсь с грохотом, и именно этот грохот выводит меня из наркотического ступора.

Твою ж мать.

Я чувствую во рту привкус крови. Я лежу на чем-то мягком — на матрасе? На матрасе, который смягчил мое падение. Но откуда я свалился? И где я, черт возьми, нахожусь?

Я ничего не вижу. Точно. У меня на голове мешок. Я стягиваю его, высвободившись, встряхиваю головой и пытаюсь рассмотреть то, что меня окружает.

О, черт.

Это хреново.

Вот прям очень.

Я в комнате без наружного освещения. На одной стене висит зеркало. Поняв, что это такое, я сглатываю.

Это не зеркало, а полицейское стекло. (Зеркало Гизелла. В народе называют полицейским стеклом — стекло, выглядящее как зеркало с одной стороны и как затемнённое стекло — с противоположной. Прим. пер.)

За эти годы я провел немало времени в комнатах для допросов, и это нихрена не зеркало. В нем видно только тусклое отражение комнаты, в которой я оказался, но не сомневаюсь, что тот, кто находится по ту сторону этого стекла, прекрасно видит всё происходящее.

Я оглядываюсь в поисках выхода. В этой тесной комнате две двери. Одна, похоже, стальная и вделана в стену.

Вторая дверь слегка приоткрыта и ведет в маленькую ванную комнату. Также без окон. Это место предназначено для одной цели: не дать мне отсюда выбраться.

Точнее нам, думаю я, когда встаю и понимаю, что заперт тут не один.

— Так, так, — бормочу я, так сильно стискивая зубы, что они могут хрустнуть у меня во рту. — Что это у нас тут?

К стулу привязана красивая, полностью обнаженная женщина с раздвинутыми ногами и в лакированных туфлях на шпильках в стиле «трахни меня сейчас же». Обычно я бы назвал это открытым приглашением, но что-то в том, как она балансирует на грани смерти, останавливает меня от того, чтобы испробовать на ней свои лучшие подкаты. Мне нравится быть главным в постели, но я предпочитаю, чтобы мои девочки сопротивлялись. Эта же выглядит так, будто если я слишком увлекусь, то рискую стать некрофилом.

Я открываю рот, обращаясь не понятно к кому.

— Если ты пытаешься меня подставить, Эштон Катчер, то это уже перебор. (Тут герой имеет в виду шоу «Подстава» — американское телевизионное шоу Эштона Катчера, представляющее собой розыгрыш звёзд с помощью скрытой камеры — Прим. пер.)

Я смотрю на сидящую передо мной девушку. Она вся в крови, на внутренней стороне у бедра у нее зияет жуткая рана, из которой сочится кровь. Кровь, которая стекает на край стула и капает на пол в такт моему бешеному пульсу, кап, кап, кап.

Я инстинктивно тянусь за пистолетом, который всегда прячу сзади за пояс джинсов. Он пропал. Из левого кармана пропала заначка с наркотиками. Ублюдки. Складной нож из правого кармана они тоже сперли, оставив меня ни с чем, кроме надетой на мне одежды, спрятанных глубоко в карман красных таблеток в форме сердца, которые пыталась украсть Розалин, и девушки, чью личность я тут же определяю, немного привыкнув к темноте и рассмотрев ее лицо. На меня сразу же обрушиваются воспоминания о том, что произошло в отеле Palatial, даже не смотря на мои попытки убедить себя в том, что это не так.

Блядь. Это не может быть она.

Это она.

Эвери.

Эйвери Капулетти.

Во мне вскипает неистовое, нестерпимое желание броситься к ней и вызволить ее из этих пут. Но мое стремление помочь ей быстро подавляют воспоминания обо всем, что произошло с момента нашей последней встречи. За годы, прошедшие с тех пор, как наши семьи превратились из верных союзников в непримиримых врагов, наши встречи, какими бы мимолетными они ни были, всегда происходили под покровом тайны. Во время учебы мы проходили друг мимо друга по коридорам, чтобы встречаться в раздевалках и туалетах. Вместе курили сигареты за конюшнями с ее любимыми лошадьми. Украдкой бросали взгляды второкурсница (она) и старшекурсник (я) в коридорах самого престижного подготовительного колледжа Вероны. Тогда мы должны были ненавидеть друг друга, но я так и не смог заставить себя направить на нее ненависть, которую питал к остальным членам ее семьи. Я знал, что она была пешкой в руках своего отца. Я все равно сгорал от любви к ней.

И после смерти ее сестры я видел Эйвери только один раз — в тот день, когда она выступила в суде и дала ложные показания под присягой. В тот день, когда своей ложью она отправила меня в тюрьму. В тот день она разрушила ту лихорадочную подростковую любовь, которую, как мне казалось, я к ней испытывал, и заменила ее холодной, жестокой ненавистью.

Это было почти десять лет назад, и с тех пор я видел Эйвери лишь мельком из окна моего разрушенного особняка, когда она парковала свою машину или ныряла в бассейн — по крайней мере, до тех пор, пока Капулетти не окружили себя живой изгородью и не закрыли мне вид. После этого я мог увидеть ее лишь на сайтах светской хроники и в газетах. Впрочем, это не имело значения. Я до сих пор помнил вкус ее кожи на ключицах, ощущение ее волос в моем кулаке. Гребаная живая изгородь не могла всё это у меня отнять.

И вот теперь кто-то (я даже не могу понять, кто) подал ее мне, как ужин на День благодарения, со всеми возможными гарнирами, такими вкусными, что вы бы объелись до тошноты, лишь бы только ими насытиться. Я никогда не был особо помешан на еде, но такую девушку, как Эйвери Капулетти, сожрал бы до последнего кусочка, и все равно не наелся бы.

Даже с кровью.

Наверное, особенно с кровью.

Я подавляю в себе вожделение от вида лежащей вот так Эйвери. Потому что, вообще-то, она выглядит так, будто вот-вот умрет от потери крови. Я одурманен наркотиками, в голове стучит от того, что меня пинали, пока я был в отключке, но я все еще достаточно хорошо соображаю, чтобы понимать, что, если Эйвери