слов мне захотелось пнуть его, вырвать клок волос, стереть эту самоуверенную ухмылку с лица.

— Это было насилие! — выкрикнула я, и голос мой наконец сорвался, став громким и звонким в тишине комнаты. — Я этого не хотела! Ты взял это силой! Ты взял силой то, что принадлежало не тебе, а… — я на мгновение запнулась, но сила гнева была сильнее осторожности, — а моему жениху!

Я видела, как упоминание Виктора заставляет его глаз дергаться. Хорошо. Пусть бесится. Пусть свалит ко всем чертям отсюда. Я хочу побыть одна. Одна.

И ничего ему отдавать не хочу, конечно. Но черт побери, Борзов тоже взял без спроса то, что не принадлежало ему.

Он замер, рассматривая мое лицо. Гнев в его глазах сменился странной, непроницаемой вдумчивостью.

— Твой жених не имеет на тебя никаких прав. И я вырву ему руки если он коснется тебя. Но я согласен с тем, что я перед тобой в долгу, кукла. Это не дело.

— Да! — я плюнула словом ему в лицо. — Ты взял то, что не твое, и не имел на это права! И чтобы выплатить этот долг ты должен убраться из моей комнаты.

Я хотела добавить, чтобы и из жизни моей тоже убрался, но почему то не сказала. Словно что-то внутри зажало мне рот и не дало произнести этих слов. Не дало им выскользнуть из меня ему в лицо.

Он медленно кивнул, как будто взвешивая мои слова.

— Как непорядочно с моей стороны. Ладно. Я верну долг. Долг удовольствия это святое.

С этими словами он резко отпустил мои запястья и встал с кровати. Я приподнялась на локтях, не веря. Сейчас. Сейчас он уйдет. Но вместе с этим накатило не облегчение, которого я так ждала, а опустошение.

Но Тимофей Борзов думал иначе. Он наклонился, подхватил меня за лодыжки и одним сильным движением стащил на самый край кровати так, что я оказалась лежащей на спине, с раздвинутыми ногами, почти свисая попой с нее, а он опустился на колени между ними на пол. Закинув их себе на плечи.

Какого…Черта…

Мир сузился до этого вида: его темная, мощная фигура между моих бедер, его горящие глаза, прикованные к тому месту, которое было скрыто тонким кружевом моих трусиков. Он задрал остатки порванного платья выше моего живота.

— Сегодня кружева, моя Фемида? — он хрипло усмехнулся, проводя одним пальцем по резинке. — Красиво. Надеюсь это для меня.

У меня во рту пересохло. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Что он собирается делать? Мысль была дикой, невозможной. Он же не собирается?

Я замерла не веря в то, что вижу.

И он это сделал. Не снимая с меня белье, он просто отодвинул его в сторону одним движением пальцев. Я зажмурилась, но тут же открыла глаза. Не могла не видеть. Он наклонил голову. И его язык, широкий и невероятно горячий, провел одним долгим, влажным движением по самым сокровенным, невиданным никем кроме него складочкам.

От этого действия у меня перехватило дыхание. Я завалилась назад на кровать, зажав себе рот уже двумя руками, чтобы не закричать. Это был не крик протеста. Это был крик от абсолютного, ослепляющего шока и… наслаждения. Чистого, животного, разрушающего.

Он оторвался на секунду, его губы коснулись внутренней стороны бедра.

— Ты такая мокрая здесь… — прошептал он своим низким голосом, и в нем звучало темное, глубокое удовлетворение. — Признайся хотя бы себе. Что тебе это нравится. Когда я перед тобой на коленях.

И он продолжил. А меня встряхнуло от этих порочных слов. Его язык был и инструментом пытки, и орудием божественного откровения. Он исследовал, ласкал, нажимал с такой точностью и настойчивостью, будто знал карту моего тела лучше меня самой.

Потом его палец, осторожный, но неумолимый — скользнул внутрь. Не так, как тогда, в доме. Медленно, давая привыкнуть, заполняя пустоту, о которой я даже не подозревала.

Я не хотела этого. Я боролась. Но мое тело сдавалось с потрясающей, постыдной легкостью. Каждое движение его языка, каждый круговой жест пальца внутри отправляли по моим нервам разряды чистого, разрушающего меня удовольствия. Я извивалась, кусала свою же ладонь, пыталась сжать бедра, но он удерживал их своими плечами, неумолимый и властный.

Внутри меня что-то копилось. Теплое, тяжелое, неотвратимое. Я пыталась сопротивляться и этому, оттягивать момент, но он чувствовал все. Его ритм участился, язык нашел ту самую точку, палец углублялся с точным, мерным нажимом. И стена рухнула.

Оргазм накрыл меня не волной, а взрывом. Беззвучным, внутренним, сокрушительным. Все мышцы тела сжались в судороге наслаждения, из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Перед глазами поплыли белые искры, мир на секунду перестал существовать. Мне даже показалось, что я слышу треск стекла.

Но существовало только это. Дикое, всепоглощающее освобождение, которое он мне подарил и в котором я была абсолютно беспомощна.

Когда спазмы стали стихать, я лежала, бездумно уставившись в потолок, чувствуя, как слезы тихо текут по вискам в волосы. От стыда. От бессилия. От непостижимости того, что только что произошло. Мой первый взрослый оргазм. Не удовольствие от снов и моего легкого касания, а удовольствие от губ врага. От его бесстыдных, жадных ласк на самом сокровенном. Мужчина, что сделал моей душе больно так жарко дарил ласки моему телу вызывая отклик.

Он медленно поднялся, его лицо появилось в моем поле зрения. Оно было серьезным, без тени прежней насмешки. Он наклонился и поцеловал меня в губы. Нежно. Почти нежно. Его губы были влажными от меня, и я ощутила свой собственный вкус.

— Долг вернул, — тихо прошептал он мне в губы.

И в этот миг что-то внутри меня щелкнуло. Ярость, униженная, растоптанная, но живая, прорвалась наружу. Я собрала все силы, вырвала руку и со всей силы зарядила ему пощечину.

Звук был звонким, хлестким. Он отразился от стен тихой комнаты. Моя ладонь загорелась огнем.

Он даже голову не отвел. Только медленно повернул ее обратно, и его глаза снова встретились с моими. В них не было гнева. Было… понимание.

— Ты не имел права! — выдохнула я, голос срывался на истерический шепот. — Не имел права делать это! Не имел права заставлять меня… чувствовать это! Ты все испортил! Все!

— Прости, — сказал он. Одно слово. Тихое. Глухое.

Я замерла, не веря своим ушам. Это был не тот саркастический, издевательский тон. Это