Мартын-Сольский подумал: «И вправду отопрётся», – так и молчал.

А доведи они левшины слова в своё время до государя, – в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был.

Глава двадцатая

Теперь всё это уже «дела минувших дней» и «преданья старины», хотя и не глубокой, но предания эти нет нужды торопиться забывать, несмотря на баснословный склад легенды и эпический характер её главного героя. Собственное имя левши, подобно именам многих величайших гениев, навсегда утрачено для потомства; но как олицетворённый народною фантазиею миф он интересен, а его похождения могут служить воспоминанием эпохи, общий дух которой схвачен метко и верно.

Таких мастеров, как баснословный левша, теперь, разумеется, уже нет в Туле: машины сравняли неравенство талантов и дарований, и гений не рвётся в борьбе против прилежания и аккуратности. Благоприятствуя возвышению заработка, машины не благоприятствуют артистической удали, которая иногда превосходила меру, вдохновляя народную фантазию к сочинению подобных нынешней баснословных легенд.

Работники, конечно, умеют ценить выгоды, доставляемые им практическими приспособлениями механической науки, но о прежней старине они вспоминают с гордостью и любовью. Это их эпос, и притом с очень «человечкиной душою».

Лев Николаевич Толстой (1828–1910)

Лев Толстой родился в одном из самых знатных семейств России: в его жилах смешалась кровь Толстых, Волконских, Трубецких, Горчаковых.

Титул графа получил предок Толстого – Пётр Андреевич Толстой, сподвижник Петра I. Отцом будущего писателя был герой войны 1812 года Николай Ильич Толстой, а матерью – Мария Николаевна Волконская, дочь генерала Николая Волконского.

Родился Лев Толстой в Ясной Поляне (имении матери), здесь провёл первые семь лет жизни.

После студенческих лет, службы на Кавказе и участия в Крымской войне в 1857 году Толстой вернулся в Ясную Поляну, где прожил всю оставшуюся жизнь. Ехать на Кавказ он решил вслед за братом Николаем, служившим в действующей армии.

Толстой пробыл на Кавказе два года и семь месяцев. Именно здесь написано его дебютное произведение – повесть «Детство». 15 июля 1852 года Толстой отправил Некрасову, главному редактору журнала «Современник», рукопись повести. «Когда я писал ʺДетствоʺ, то мне казалось, что до меня ещё никто так не чувствовал и не изобразил поэзию детства», – утверждал он. Так оно и было.

Русскую литературу до Толстого не интересовали дети как герои: «лишние люди», «маленькие люди», «тургеневские девушки», даже крестьяне (у Тургенева), но не дети. Точнее, один ребёнок – с его складывающимся внутренним миром, первыми жизненными испытаниями.

Некрасов изменил название повести молодого писателя на «Историю моего детства». Толстой возмутился: «Кому какое дело до истории моего детства?» Он писал о детстве как важнейшей эпохе становления человека.

Повесть Толстого – это сложное соединение автобиографии, вымысла и отзвука чужих историй. В хрестоматии помещены главы повести: «Maman», «Что за человек был мой отец?», «Наталья Савишна».

В главе «Maman» герой, Николенька Иртеньев, вспоминает «карие глаза» матери и её «улыбку», о которой говорит: «Если бы в тяжёлые минуты жизни я хоть мельком бы мог видеть эту улыбку, я бы не знал, что такое горе».

В главе «Что за человек был мой отец?» герой отмечает, что отец его был «оригиналом», хотя и человеком «прошлого века».

Наталья Савишна из одноимённой главы хоть и была крепостной, считалась как бы членом семьи: «Она вся жила в барском добре».

И когда maman, желая отблагодарить её за многолетнюю верную службу, вручила ей вольную, Наталья Савишна расплакалась и порвала гербовый лист в клочки.

В последних главах повести описывается смерть матери.

«Со смертью матери, – заявляет герой, – окончилась для меня счастливая пора детства и началась новая эпоха – эпоха отрочества».

Подумай и ответь

Книги каких авторов о детстве, написанные после Л. Н. Толстого, ты читал? Какие фрагменты тебе особенно запомнились? Почему?

Л. Н. Толстой

Детство

(Отрывок)

Глава II. Maman

Матушка сидела в гостиной и разливала чай; одной рукой она придерживала чайник, другою – кран самовара, из которого вода текла через верх чайника на поднос. Но хотя она смотрела пристально, она не замечала этого, не замечала и того, что мы вошли.

Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слёзы, смутно видишь их. Это слёзы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только её карие глаза, выражающие всегда одинаковую доброту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются маленькие волосики, шитый белый воротничок, нежная сухая рука, которая так часто меня ласкала и которую я так часто целовал; но общее выражение ускользает от меня.

Налево от дивана стоял старый английский рояль; перед роялем сидела черномазенькая моя сестрица Любочка и розовенькими, только что вымытыми холодной водой пальчиками с заметным напряжением разыгрывала этюды Clementi. Ей было одиннадцать лет; она ходила в коротеньком холстинковом платьице, в беленьких, обшитых кружевом панталончиках и октавы могла брать только arpeggio[12]. Подле неё вполуоборот сидела Марья Ивановна в чепце с розовыми лентами, в голубой кацавейке и с красным сердитым лицом, которое приняло ещё более строгое выражение, как только вошёл Карл Иваныч. Она грозно посмотрела на него и, не отвечая на его поклон, продолжала, топая ногой, считать: «Un, deux, trois, un, deux, trois»[13], – ещё громче и повелительнее, чем прежде.

Карл Иваныч, не обращая на это ровно никакого внимания, по своему обыкновению, с немецким приветствием, подошёл прямо к ручке матушки. Она опомнилась, тряхнула головкой, как будто желая этим движением отогнать грустные мысли, подала руку Карлу Иванычу и поцеловала его в морщинистый висок в то время как он целовал её руку.

– Ich danke, lieber[14] Карл Иваныч, – и, продолжая говорить по-немецки, она спросила: – Хорошо ли спали дети?

Карл Иваныч был глух на одно ухо, а теперь от шума за роялем вовсе ничего не слыхал. Он нагнулся ближе к дивану, опёрся одной рукой о стол, стоя на одной ноге, и с улыбкой, которая тогда мне казалась верхом утончённости, приподнял шапочку над головой и сказал:

– Вы меня извините, Наталья Николаевна?

Карл Иваныч, чтобы не простудить своей голой головы, никогда не снимал красной шапочки, но всякий раз входя в гостиную, спрашивал на это позволения.

– Наденьте, Карл Иваныч… Я вас спрашиваю, хорошо ли спали дети? – сказала maman, подвинувшись к нему и довольно громко.

Но он опять ничего не слыхал,