задавал Артему ровно тот же вопрос. Ответа на который у Артамонова все еще не было. Но, похоже, этот вопрос Артему будут задавать и задавать, пока он сам не сформулирует ответ. А как это сделать?

Но ведь есть же факты.

— Я не собирался этого делать. И не рвался, уж поверьте. Но в ту ночь оперировать, кроме меня, было некому. Вам должен был это объяснить заведующий отделением, если уж мне вы не верите!

— Объяснили, — голос Халяева звучал глухо. — Все объяснили. И что до другой больницы могли не довезти, и что другого врача если бы вызвали, то Пашка мог бы его не дождаться. А даже то, что операция была выполнена на высшем уровне, объяснили. Профессор Батюшко полчаса распинался про ваши золотые руки.

Артема накрыло мощнейшим дежавю. Как это похоже на разговор с младшим Халяевым. Только тот был на улице, на повышенных тонах и с попыткой перехода в драку. А этот, в кабинете, тихий. И от того еще более… жуткий.

— Тогда вы все знаете.

— Я не знаю главного. Зачем вы спасли моего сына?

— А не должен был?

Повисла пауза — тяжелая, тягучая, почти осязаемая. Халяев молчал. Артем молчать не мог. Тишина жгла и давила.

— Повторяю — оперировать, кроме меня, было некому. Я должен был оставить вашего сына умирать?

Вице-губернатор смотрел на него тяжелым, немигающим взглядом. Но Артему почему-то казалось, что Халяев его не видит. Что он смотрит куда-то в свое. Когда он заговорил, голос его звучал почти неузнаваемо. Хрипло.

— Помните, вы сказали мне тогда… В нашу первую встречу в больнице. После операции. Что ненавидите меня. Именно меня. Не Пашу, а меня. И что ненавидели все пять лет. Так как же так вышло, Артем Александрович, что вы спасли сына человека, которого пять лет ненавидели?

Артем чувствовал, что в нем поднимается что-то. Что он не может осознать. Чем он не может управлять. Словно кто-то говорит за него.

— А с чего это в вас вообще проснулся интерес к таким метафизическим и фундаментальным вопросам бытия?

В глазах Халяева что-то мелькнуло — тоже такое, что Артем не смог осознать или как-то идентифицировать. А потом вице-губернатор вдруг отвел взгляд.

— Пашка бухает. По-черному. А ему бухать нельзя. Да и не только… И вообще… — он дернул плечом, как-то совсем по-детски. Не по статусу. — Зачем вы спасли ему жизнь, если она теперь летит к черту?! Зачем вы его спасли, если ненавидите меня?!

Халяев снова посмотрел ему в глаза. И в голове Артема появились слова. Единственно верные. Единственно возможные. Он встал. Встал и Халяев.

— Я устал вас ненавидеть.

* * *

Халяев ушел. Она больше не сказали друг другу ни слова. А Артем схватился за телефон и набрал сообщение: «Приходите пить кофе».

Ему остро хотелось кофе. И увидеть Таисию Мельникову. Артем не собирался ей рассказывать о приходе Халяева. Но о визите в прокуратуру — обязательно. А больше всего хотелось просто выпить чашку кофе в ее компании. И послушать ее голос, который говорит какие-то умные и правильные вещи.

Как он дошел до того, что эта девчонка стала его средством спасаться от стресса? Она, которая с первой же встречи была для Артема представителем тех, кого он остро ненавидел. Она, которая теперь с ним на одной стороне плечом к плечу.

Странная девушка. Или удивительная.

* * *

Она пришла. Пила кофе. Внимательно слушала, задавала вопросы, хмурилась. Делала себе какие-то пометки. Снова прикусывала губу и терла висок.

А Артем пил невероятно, просто неожиданно вкусный кофе и ловил себя на том, что ему хочется улыбнуться. Как будто не было никакого Халяева — ни вообще, ни в его кабинете полчаса назад.

* * *

Кажется, у них получается! Это невероятно. Таисия демонстрировала Артему уверенность, которой не чувствовала. И перед его поездкой в прокуратуру, и все то время, пока он там был — трусила страшно. Ведь это ее инициатива. Ведь это Тая практически заставила Артема писать то письмо! И если что-то пойдет не так — то вина будет лежать на Таисии.

А все прошло как нельзя лучше. Идеально! Тая слушала Артема, стараясь не выдать охватившую ее радость. Получается. Получается! Выкрутимся. Отобьемся.

Только под конец разговора она немного расслабилась. И когда Артем по второму кругу стал рассказывать ей про разговор в прокуратуре, вспоминая по ходу новые детали, Таисия принялась заниматься уже привычным делом.

Любовалась им. Она почти привыкла к серебристым искрам на его висках, которые так резко контрастировали с молодым лицом. И сейчас почему-то думала о том, что у него наверняка появляются ямочки на щеках, когда он улыбается. Тая почему-то была в этом уверена.

* * *

В город наконец-то пришло тепло. Лето же. А организм Таи решил, что это самое подходящее время, чтобы заболеть.

С утра першило, она закинулась горячим чаем с медом и сосательной таблеткой из серии «от горла». Но к обеду проклюнулась жуткая головная боль, а к ней и слабость. И, кажется температура, такая, субфебрильная.

— Инна Алексеевна, что-то я неважно себя чувствую. Можно, я домой пойду, я все срочное сделала.

— Конечно, Тая, иди. Ты, и правда, бледная. Я думала, это у тебя на жару.

Несмотря на то, что Таисия теперь была частым гостем в кабинете начмеда, в целом хорошее отношение к ней начальницы сохранилось. Что Таю не могло не радовать.

— Я, похоже, простыла. Попробую сегодня отлежаться.

— Это все кондиционеры! — безапелляционно заявила коллега.

— Не надо геройства, Тая, — вынесла свой вердикт Инна Алексеевна. — Лучше поболей дома недельку, вылечись как следует. Чтобы к полугодовому отчету была у меня в форме, как огурчик!

— Хорошо, — слабо улыбнулась Таисия. — Я попробую сегодня ударно полечиться. Если не получится — завтра пойду к врачу.

— Ты позвони. Я с кем-нибудь из наших докторов договорюсь, тебя примут сразу!

— Спасибо.

Дома Таисия первым делом померила температуру, так и есть — тридцать шесть и девять. Достала аптечку, проверила — все есть, ничего докупать не надо.

За окном светило яркое полуденное солнце. Как же обидно в такую погоду лежать под одеялом, ужас просто.

Принятые лекарства оказали прямо волшебный целительный эффект. И чай с маминой малиной. Таисия качественно пропотела и уже строила планы, что, может быть, к завтрашнему дню она такими темпами будет в более-менее работоспособном состоянии. Все-таки дел там у нее еще много, не все разгребла.

И в это время