В конце концов, каждый хорош в своем! Если кратко, стрихнин – это природный алкалоид, безусловно ядовитый и ужасно токсичный. Его раствор обладает крайне губительным воздействием на нервную систему.

Лэйд нахмурился.

– Допустим, я не вчера родился и знаю, что такое стрихнин. Однако я все еще не вижу, как…

– Однако в очень слабых дозировках его иногда прописывают пациентам, страдающим от судорог, паралича и прочих болезней, имеющих следствием нарушение двигательной моторики. Это что-то вроде удара гальваническим током по мертвым членам, которые не способны полноценно функционировать.

– Что-то похожее Сэнди читала в одном дурацком бульварном романе, – пробормотал Лэйд. – «Освобожденный Прометей»[49] или вроде того. И ничем хорошим, если мне не изменяет память, там это дело не кончилось…

– Иногда это действительно помогает. Я имею в виду, многим больным стрихнин действительно помог отчасти вернуть способность руководить своим телом.

– И мисс Гаррисон?

Фарлоу отвел взгляд.

– Боюсь, в ее случае даже это средство бессильно. Она… Она в самом деле весьма плоха. Почти не способна шевелиться – следствие серьезной травмы, пережитой в детском возрасте. Знаете, это ужасно – видеть молодую женщину прикованной к кровати, точно старик к смертному одру. Не могу вообразить худшей пытки. Вот почему я так ужаснулся вашей новости. Знал бы я, кого вы имеете в виду…

– Значит, она молода? – машинально спросил Лэйд.

– Мисс Амилле Гаррисон нет и тридцати.

Лэйд ощутил неприятную тяжесть в животе.

– Как это… Я имею в виду, как это, должно быть, ужасно. Я имею в виду, еще можно понять, когда парализованным остается какой-нибудь солдат на поле боя, но молодая женщина…

– Ей пришлось нелегко, – подтвердил Фарлоу, с которого схлынул весь его докторский лоск, – уж я-то знаю, мне приходится наблюдать за ней вот уже много лет. Знаете, что я подарил ей в свой последний визит?

«Уж точно не деревянную лошадку, – мрачно подумал Лэйд, – и не бечевку для прыжков».

– Не хочу гадать.

Фарлоу усмехнулся, но как-то неестественно.

– Несколько искусственных глаз.

– Господи, Абриэль! – вырвалось у Лэйда. – Если это и есть ваше хваленое докторское остроумие…

– Да нет же! Они просто завалялись у меня в кармане халата, как многие другие вещи. Такие, знаете, обычные отшлифованные цветные стекляшки, которые вставляют в пустую глазницу. Довольно красивые безделицы, в сущности, вроде тех стеклянных шариков, которыми так любят играть маленькие девочки. Мисс Амилла Гаррисон была лишена этой возможности. Этой – как и многих других. Так что я оставил их ей. Ужасный подарок, согласен. Но что еще я мог ей предложить, кроме стрихнина?..

Мысль о парализованной девочке и стеклянных глазах была жуткой, от нее веяло холодом сродни тому, что царил в подвале бакалейной лавки. Но Лэйд помнил, что за этой мыслью пряталась какая-то другая, едва не выскочившая из головы. Какая-то важная мысль, которую он почему-то не должен был упустить.

Он не обрадовался, когда эта мысль вдруг скакнула ему навстречу.

Миссис Гаррисон – еще в ту пору, когда была приветливой старушкой, а не бесформенным истерзанным свертком на полу, – упоминала, что у нее была дочь. Погибшая в детстве от кори. Как ее звали?.. Проклятье – он забыл. Слишком уж сосредоточен был на прочих вещах.

– Скажите, Абриэль… – Лэйд кашлянул, чтоб вернуть голосу естественность, но особо в этом не преуспел. – Вы не знаете, эта несчастная парализованная девушка – уж не приходится ли она часом родственницей миссис Гаррисон из Мэнфорд-хауса? Той самой, что отравилась нынче ночью газом и с которой я ее спутал? Едва ли они сестры, но как знать. Новый Бангор, в сущности, не такой уж и большой остров…

– Возможно, и родственницы. – Обычно словоохотливый Фарлоу, нарочито отводя взгляд, отряхивал полы пиджака, которые в этом совершенно не нуждались. – Но это уж не наше дело, верно? Давайте я поставлю еще кофе, и мы наконец…

– Они связаны родственными узами? – требовательно спросил Лэйд. – Черт возьми, Абриэль, я ощущаю ложь отчетливее, чем еловую стружку в контрабандном виргинском табаке! Так они приходятся родственницами друг другу? Отвечайте, и быстро!

Он редко говорил подобным тоном. Этот тон не предназначался для поставщиков бакалейной лавки и приятелей из Хукахука, этого тона никогда не слышала из уст мистера Лайвстоуна Сэнди. Этот тон вообще не принадлежал Лэйду Лайвстоуну, благодушному толстяку-лавочнику, которого в Миддлдэке знали под прозвищем Чабб, любителю хорошо поесть и выпить пинту-другую.

Он принадлежал совсем другому человеку, который был известен в Новом Бангоре под другим именем, в других кругах, о которых добропорядочный доктор ничего не знал, а если бы знал, наверняка бы испытал самый настоящий ужас.

На лице Фарлоу слабо дернулась жилка.

– Я… Если вам угодно… Кхм. Да, родственницы. Я никогда не спрашивал об этом у мисс Гаррисон, но слышал, о чем шепчутся монахини в приюте. Насколько я понял, покойная старушка-отшельница – мать Амиллы. Только мне кажется, что едва ли между ними были добрые отношения. По крайней мере, я не слышал, чтоб Амиллу Гаррисон навещала хотя бы одна живая душа…

Лэйд одним глотком допил кофе и поднялся, заставив Фарлоу встрепенуться.

– Я надеюсь, вы не станете распространяться о бедной женщине, Чабб? Это в некотором смысле врачебная тайна, и я не вправе…

Лэйд мягко похлопал его по плечу.

– Господи, что вы! Лэйд Лайвстоун любопытен по природе, но он джентльмен. А сейчас я собираюсь вернуться в лавку: совсем вылетело из головы, что после полудня мне должны поставить ящик камолино[50], который требует бережного ухода. Не вернись я в лавку, мисс Прайс с Диогеном обязательно сотворят с ним что-то недоброе, уж я-то их знаю… Благодарствую, старина, и спасибо за кофе!

Глава 3

Как и всякий обитатель Миддлдэка, Лэйд терпеть не мог Олд-Донован.

Быть может, когда-то этот район и в самом деле был сердцем Нового Бангора, но времена эти миновали вместе с эпохой старомодных широких воротников, дульнозарядных пушек и мистера Уильяма Вордсворта[51]. С тех пор сердце это порядком окаменело, точно склерозировалось, сделавшись бесформенным осколком в туше города, осколком холодным и безмолвным, навеки завязшим в чреве Левиафана.

Здесь редко можно было услышать детский смех, здесь не шатались подгулявшие компании студентов или докеров, здесь даже в полуденный зной на улицах было прохладно: толща каменных стен предохраняла обитателей Олд-Донована от прямых солнечных лучей. А еще здесь не было ни шумных пабов, ни магазинов, ни мастерских – словом, ничего того, чем славился обычно шумный и жизнерадостный Миддлдэк.

Может, поэтому Лэйд ощущал себя так неуютно, всякий раз оказываясь в Олд-Доноване, – здесь, как нигде на острове, сильно было ощущение того, что ты оказался в чьей-то огромной и древней