спиной к стене ближайшего дома, простая материальная опора, за которую держалась не только её тело, но и рассудок.

— Допустим. На время этого разговора допустим. Но при чём тут я? Если вы… провожаете всех, почему из миллиарда женщин вы ходите за одной?

— Потому что ты не случайная женщина на моём пути. — Голос Марка дрогнул. — Мира. То, что я скажу, изменит всё, что ты знаешь о себе.

— Да говорите уже, сделайте милость, трудно представить что-то хуже «Смерти», — прошептала она.

Марк сделал глубокий вдох, будто пытаясь надышаться напоследок.

— Ты была моей женой. — он смотрел ей прямо в глаза, не позволяя себе даже моргать, чтобы не потерять её из вида, даже на долю секунды.

— Тысячу лет назад. В мире, которого нет на картах. В городе, от которого не осталось даже руин. Ты была моей женой, Мира. Мы любили друг друга так, как… — Он осёкся, словно не мог подобрать нужных слов, будто за тысячу лет он так и не нашёл подходящих. — Как смертным почти не дано. А потом наш союз разрушили. Предательством. Я до сих пор не могу измерить, сколько в нём было коварства. Хотя у меня была тысяча лет, чтобы многое осознать.

Все находки, все мысли и чувства последних недель начали складываться сами, одна за другой, с тихими щелчками, как элементы хитроумного витража. Цветные стеклышки вставали на свои места, создавая дивную картину реальности, или же правильнее, будет сказать «нереальности».

Рисунки в её альбоме шестилетней давности, этот отстранённый взгляд. Выцветшая надпись: «Марк. Муж». Имя «Мира» на склепе. Дата на документах Ребровой. Символы под обручальными кольцами и слова «связаны прежде рождения, разлучены не по своей воле, соединятся вновь». Чёрный дворец из её снов и коридор, нарисованные с документальной точностью. Шёлк под её пальцами. Его такой родной до боли голос.

— Это не может быть правдой. — Перед глазами Миры плясали цветные пятна. — Тысячу лет? Марк, мне тридцать пять. У меня свидетельство о рождении. Детство, которое я помню в подробностях. Мама и папа. Понимаете, школа, куда я пошла в первый класс, велосипед «десна», училище, где я встретила Соню. Как это сочетается с тем, что вы говорите?

— Твоя нынешняя жизнь настоящая. Вся, целиком. — Марк осторожно протянул руку, видимо хотел поддержать, но не смел коснуться, не получив на то её разрешения.

«Его старомодная деликатность, чёрт бы его побрал. Или это деликатность Смерти?»

— Ты родилась тридцать пять лет назад. Родители, школа, училище — всё правда, ничто из этого не иллюзия. Но твоя душа, Мира… она старше этого рождения. Намного. Ты жила много раз. И в одной из этих жизней, тысячу лет назад, ты была моей женой.

— Реинкарнация. — Рациональная часть сознания отчаянно цеплялась за знакомый термин, как утопающий за соломинку. — Вы говорите про… Колесо перерождений….

Марк покачал головой.

— Скорее… цикл забвения. Ты рождаешься заново. У тебя новое тело, имя, родители и ты не помнишь ничего из прошлых воплощений. А потом судьба сводит нас, и память начинает возвращаться. Через яркие сны, которым нет объяснения. И картины, которые твоя рука рисует сама, вспоминая то, что разум давно позабыл. Но душа и сердце ведь помнят. Они всегда честнее разума.

Сны о чёрном дворце. Её свадьба. Голос, назвавший её именем, которое знала только прабабушка. Всё это вдруг выстроилось в стройную, но абсолютно сумасшедшую систему.

— Но почему я тогда ничего не помню? — По щекам, помимо воли, покатились слёзы, оставляя мокрые дорожки, и морозный ветер тут же обжёг холодом кожу. — Если это правда… если я любила вас так, как вы говорите, то почему я узнаю о собственном прошлом из случайных находок?

— Потому что тот, кто разлучил нас, позаботился об этом. Каждый раз, когда твоя душа рождается заново, он стирает воспоминания и разлучает нас прежде, чем ты успеваешь вспомнить, кто ты такая на самом деле. Кто мы друг для друга.

— Он? Кто — «он»? Тот, кто пытается убить меня сейчас? И в этой жизни?

Марк замялся, и по его глазам снова прошла тень страха. И Мира это почувствовала, он боялся не за себя, за неё.

— Он мастер масок. Меняет облики от воплощения к воплощению так же, как меняешь их ты. Но одно я знаю точно. — Он говорил всё медленнее, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Он появляется в твоей жизни всегда. В каждом воплощении. И всегда, в облике того, кому можно довериться. Доброго. Обаятельного. Он завоёвывает твоё сердце исправно каждый раз. А потом наносит удар, и отнимает не только жизнь. Он отнимает у тебя возможность вспомнить. Чтобы всё повторилось снова. Из века в век.

«Добрый. Обаятельный. Заслуживающий доверия».

— Марк, — прошептала она, чувствуя, что ноги вот-вот откажут и она упадёт, и даже стена дома не поможет. — Вы же не хотите сказать, что…

Она не договорила.

Мир вокруг всё-таки качнулся и поплыл. Вся тяжесть его откровения, страхи, невозможная правда о тысячелетнем прошлом и забытой любви обрушились разом, физическим грузом, как строительные леса, прямо на неё. И этот груз был слишком опасен для одного хрупкого человеческого сознания.

Звуки отдалились от неё, сознание уходило, хотя и цеплялось за привычное. Люди, машины, дом, что стал её опорой, речной замёрзший канал, магазин книг, и магазин одежды, аптека, голоса, собственный пульс. А вместо серой декабрьской улицы перед глазами развернулась вспышка невозможного цвета. Глубокий бархатный чёрный его глаз и тёплое, будто расплавленное, золото. Чужое. Реальность расступилась на мгновение, показав что-то древнее, погребённое под толщей веков, и пронзительно, до боли знакомое.

Прямо на улицах Санкт-Петербурга восстал Чёрный дворец из её снов, взламывая тротуары и здания, поднимая на дыбы камень каналов. Те самые шпили, между которыми она летала во сне, упирались прямо в серое небо. Тот самый голос, называющий её именем, она слышала его у самого уха.

— Марк… — успела прошептать она.

Его тёплые руки, невозможно живые для «Смерти» подхватили её, не дав упасть на обледеневший тротуар.

А потом чёрно-золотая пелена сомкнулась, стирая всяческие границы между прошлым и настоящим, между явью и тысячелетним сном, между Мирой, скульптором из Петербурга и другой женщиной, чьё имя пока спало в глубинах памяти, запечатанной чужой волей.

Смерть

Смертные думают, что тысяча лет — это очень долго. Они ошибаются дважды.

Для существа, стоящего на границе, тысяча лет — не срок, а среда: в ней не движутся, в ней находятся, как рыба находится в воде. Так было с ним всегда. До третьего дня осени