class="p1">Встречаются и неожиданные виды. Я замечаю нереид – водных жителей, чей облик объединяет человеческие и змеиные черты; големов – владеющих земномагией двуногих созданий с толстой кожей, такой же крепкой, как камни, силу которых они заклинают; ифритов – ящероподобных заклинателей огня, поросших рядами сияющих рогов; и сильфов – в сущности, просто больших пушистых скатов, плавающих вокруг в потоках аэромагии.

Не так давно я думала, что мое буйное воображение породило этих чудесных созданий. Не могу даже сердиться на то, что все иначе. Они настоящие – и это бесконечно прекраснее.

Еды сегодня в изобилии, и со всех уголков Элдрианской империи: пряный олторанский мясной рулет, галвианский салат из маринованных бобов, ленхарский пшеничный хлеб. Мы с Валеном находим уединенный столик у дальнего окна и садимся.

– Чувствую, что я в невыгодном положении, – признаётся он спустя несколько минут молчания, на протяжении которых я набиваю рот.

– Ммф?

– Ты знаешь обо мне все, а я о тебе – ничего.

Я чуть не давлюсь слишком большим куском.

– Ты знаешь, что я не выношу солдатские пайки.

– Расскажи что-нибудь, чего я не знаю.

– Не о чем особо рассказывать.

Я слишком поздно осознаю, что цитирую Кайлу. Ухожу от ответа, как сделала бы она. Нет невинных вещей, которые я могла бы поведать Валену; любые рассказы только обнажат недра моей извращенной души. Любая история, изложенная мной, неизбежно завершится мрачно.

Сегодня мне не хочется барахтаться во мраке. Я слишком долго его выносила. Я хочу забыть о Земле – и, возможно, мое нежелание говорить растет из того, что чем больше времени я провожу здесь, тем меньше помню о своей земной жизни.

«У меня ведь была семья? Друзья? Наверняка… но если так, почему настолько легко их забыть?»

Отбрасывая беспокойство, я выбираю для беседы свой любимый предмет – по стечению обстоятельств, еще и удобно нейтральный.

– Я обожаю драконов.

– Об этом я догадался. Так было всегда, или это пришло вместе со связью с нашим миром?

– Я драконофил с рождения. Маленькой мне нравились динозавры, так что, наверное, любовь к драконам растет оттуда.

– Кто такие динозавры? – спрашивает Вален, трогательно и наивно наклоняя голову.

– Что-то вроде драконов без крыльев, магии и способности говорить. Ну, или так у нас считают. Мозг у них был сравнительно небольшой, хотя откуда нам знать? Последние динозавры на Земле вымерли шестьдесят пять миллионов лет назад. Наши ученые могут только предполагать, какими они были.

Вален кивает.

– А любимый вид динозавров у тебя есть?

Последний раз этот вопрос мне задавали пару десятилетий назад, но я готова к ответу.

– Пахицефалозавр. – Я ухмыляюсь тому, как Вален вопросительно поднимает бровь. – Это были двуногие травоядные с чрезвычайно толстым сводом черепа. Мы полагаем, это позволяло им бодаться.

Я сжимаю кулаки и бью костяшками друг о друга. И этим заслуживаю смешок.

– Мне почему-то кажется совершенно естественным, что они твои любимцы.

Я указываю на Валена вилкой:

– Выбираю быть благородной и не воспринимать это как оскорбление.

– Мудрое решение.

Он смотрит мне в глаза. На Земле у меня внутри все сжималось от зрительного контакта. Я никогда не умела выносить его дольше, чем несколько секунд, и те были мучительны. Но во взгляде Валена я могла бы утонуть – во взгляде, отражающем вольтомагию его души.

– Тебе нравится наука, – наконец говорит он.

– Конечно. Я описывала магию этого мира на основе науки собственного. Ну, мне так казалось.

– Это объясняет, почему тебе так много известно о механике магии. – Я слышу в его глубоком голосе одобрительные нотки. Он впечатлен глубиной моих знаний о Солере. Разумеется – он ведь заучка в военной форме. Он сам этим живет.

– Да уж, было весело, когда мне казалось, что я все это придумываю сама. Выходит, у наших параллельных вселенных много общего. Или, может, это одна большая вселенная, а наши планеты в ней сосуществуют.

– Тогда субатомные законы были бы одинаковы для обоих миров… – начинает Вален.

– …Что объясняло бы их сходства, – договариваю я, наполняясь юношеским задором.

– Еще одно отличие между вами, – замечает он. – Кайла была не из ученых. Всякий раз, как я заговаривал о естественных науках или математике, у нее стекленели глаза.

– Я готова весь день обсуждать науку, но, прошу, никогда не говори со мной о математике.

Даже в тенистой нише ему не вполне удается скрыть улыбку.

– Учту. Знаешь, я ведь в детстве занимался наукой.

Я знаю, потому что без устали выписывала прошлое Валена, но не перебиваю. Мне хочется услышать рассказ от него. Его голос песней отзывается в моей душе. К тому же, скольким творцам доводится побеседовать со своими творениями? Или своими не-творениями? Те же яйца, только в профиль.

– До начала войны я мечтал стать ученым. Мне хотелось разгадать каждую тайну в мире и понять, как все устроено. Я даже ходил в специальную школу там, где родился, – в Каэрте, крупнейшем городе Олтории.

– Я тоже выросла в большом городе! – Голос у меня звонкий, как у влюбленной девчонки на первом свидании. – В Нью-Йорке.

– Хорошее место?

– Сложный вопрос. Точно лучшее, но одновременно и хуже некуда.

Вален смеется, по-настоящему смеется, и это его преображает.

– Я понимаю, о чем ты. Кайла любила городскую жизнь, а мне это никогда не подходило. Будь у меня выбор, я бы перебрался в тихую долину, полную пыльных библиотек, и жил бы там счастливо до конца своих дней. – Его лицо освещается мечтами и воспоминаниями. Потом темнеет, подергиваясь тенью сожалений. – Я вступил в вооруженные силы Олтории, когда мне исполнилось десять. Дела семейные – и мой отец, и все дяди были военными, так что выбора мне не оставили. Даже во время обучения я цеплялся за мысль о том, что однажды буду свободен от службы. Найду тихое местечко, чтобы осесть. – Он качает головой. – Само собой, это было до того, как заявился Залор. Как только он разорил Каэрту, мой отряд снялся с места, и от мечтаний пришлось отказаться.

Это мне тоже известно. Я все это написала – и все равно, сказанные вслух, слова разрывают мне сердце.

– Хочу, чтобы эта война закончилась, – шепчет он. – Ни одна живая душа в империи не способна хотеть иного, но я всегда воспринимал войну как личную обиду. Она уничтожила того, кем я был, и обошлась так со всеми; но еще она уничтожила того, кем я мог стать.

Я сглатываю комок в горле. Меня охватывает внезапное желание обнять его, утешить, защитить.

– Я убью Залора, – клянусь я. – Сокрушу его так, что на Солере не останется о