медяков. Ни медяком больше! А потом в городе замок продаёт это же зерно ремесленникам почти за пять пфеннигов.

Три серебряных и восемь медяков.

Я зафиксировал эту цифру в памяти мгновенно, словно выжег калёным железом.

В сводной ведомости Освальда Клемма, которую я вчера лично видел на столе у отца Конрада, закупочная цена ржи по северному округу числилась ровно в четыре серебряных и шестнадцать медяков!

Разница составляла ощутимую сумму на каждую закупленную меру! На сотнях мешков это превращалось в колоссальную сумму.

— Не густо дают, — заметил я, сохраняя невозмутимое лицо.

— Всегда не густо, — вздохнул торговец привычно, возвращаясь к бечеве. — Но у замка — весы, у замка — сухие каменные склады, у замка — стража с копьями. Что тут поделаешь… Против замка не попрёшь.

Он говорил это совершенно без ярости или обиды. Как говорят о затяжном осеннем дожде, о ранних заморозках или о падеже скота. О заведённом порядке вещей, который невозможно изменить смертному человеку.

Я кивнул ему:

— Спасибо за воск.

— Вам спасибо за покупку, молодой господин.

Я пошёл дальше по площади, чувствуя спиной его долгий, задумчивый взгляд. Не подозрительный — скорее довольный тем, что младший баронский сын поговорил с ним без барской спеси, как хозяин с толковым работником.

2

На юго-западном углу рыночной площади у старой дубовой коновязи возились двое мужчин.

Они ремонтировали развалившееся колесо тяжёлой грузовой телеги. Один из них — дюжий парень в ободранном кожаном фартуке — судорожно удерживал железный обод, а второй ритмично забивал свежий деревянный клин массивным дубовым молотом.

Стук! Стук! Стук!

Я узнал второго мужика сразу. Я видел его несколько дней назад на нижнем хозяйственном дворе замка. Это был один из графских возчиков, регулярно привозивших в донжон дрова и фураж с лесных делянок.

Я подошёл к коновязи и замер в шаге от них.

Возчик тяжело отдулся, вытер рукавом засаленного дублета взмокший, грязный нос и поднял на меня глаза:

— А, господин Марк! Доброго дня вам.

— Здорово, — ответил я. — Далеко ездил на этой колымаге?

— Да уж не близко, — возчик криво усмехнулся, сплюнув густую слюну под ноги. — С Вайсбаха тащился. Вернее… с того, что от этого Вайсбаха после недавнего пожара осталось.

Пожар в лесной деревне Вайсбах случился ещё в начале зимы. Я помнил отрывочные разговоры кухарок и слуг у очага — тогда сгорело с десяток дворов.

— Там совсем всё плохо? — спросил я, разглядывая сломанную ступицу.

— Да уж хорошего мало, — пожал плечами возчик. — Полдеревни в пепел ушло. Народ, понятное дело, на гари сидеть не стал — кто куда подался. Кто к родственникам в город прибился, а кто дальше пошёл.

Он снова взялся за молот, примериваясь к клину.

— Многие в Нидерхольм ушли. Там земли побольше, да и лес рядом — есть из чего избы ставить.

Я опёрся плечом о затёсанный столб коновязи, стараясь выглядеть максимально непринуждённо:

— И много людей туды перебралось?

— Да семей восемь точно! А то и все девять, — возчик всадил молот в дерево. — Я сам туда две недели назад брёвна из замкового леса возил по приказу управляющего. Народу там теперь — как муравьёв в куче. Новые избы ставят, дым над балкой столбцом стоит.

Восемь-девять семей.

Я смотрел, как он ритмично, с оттяжкой забивает клинья в рассохшуюся ступицу.

Точно. Выверено. Без суеты.

— А Нидерхольм сам по себе большой был? — спросил я.

— Да кабы большой… — хмыкнул возчик. — Раньше тесновато там было, два десятка подворий от силы. А сейчас — шум, гам, стройка идёт вовсю, бабы ор поднимают с самого утра, дети бегают. Настоящий выселок образовался.

Он говорил об этом абсолютно легко, без задней мысли. Для него это была простая деревенская новость, обычная хозяйственная суета.

Я записал эти данные на свой внутренний «жёсткий диск».

Двадцать три официальных двора в ведомости Освальда.

Плюс восемь или девять новых семей, активно строящих избы из графского леса.

Итого — минимум тридцать один двор.

А налог Освальд продолжает списывать и подавать Конраду строго за 23 двора.

— Понял, — кивнул я возчику. — Спасибо за разговор.

Мужик снова вытер нос рукавом и усмехнулся:

— Да за что спасибо-то, молодой господин? Обращайтесь, если что по дорогам узнать надо — я всю округу до последнего байрака знаю.

3

Я пошёл дальше через рынок, огибая мясные ряды, где на крюках висели синие, обветренные туши баранов.

В голове уже абсолютно чётко выстроились два независимых факта:

Первый: официальная численность Нидерхольма — 23 двора.

Второй: реальная численность с учётом вайсбахских погорельцев — не менее 31 двора.

Эти две цифры категорически не складывались в легальную финансовую модель. Восемь неучтённых дворов — это не иголка в стоге сена. Это около двух десятков взрослых работников, сотня мешков зерна и солидный объём натуральной подати, которая проходит мимо графской казны.

У южной стороны рыночной площади, в тени надвратной башни, старик в ободранном овчинном тулупе продавал дублёные овчины, сыромятные ремни и куски солёной воловьей кожи.

Я остановился у его лавки скорее из привычки профессионального аудитора к тройной проверке гипотезы, чем из реальной необходимости.

— Хорошо товар идёт? — спросил я, тронув подушечками пальцев край жёсткой, грубо выделанной овчины.

Старик прищурил единственный зрячий жёлтый глаз, разглядывая моё сукно:

— Когда как, господин… Когда как. Холода отступают — овчина падает в цене. А вот соль да закуп кусаются так, что хоть петлю на шею накидывай.

— Отец за столом говорил, что в этом году соль из южных копей подорожала, — бросил я пробный шар.

Старик мгновенно оживился, словно только и ждал повода выплеснуть накопившуюся желчь:

— А как же ей не дорожать-то, милостивый господин?! Когда Освальдовы люди из замковой канцелярии за каждую бочку засолочной соли уже почти вдвое просят против прошлого года!

И он назвал мне точную цену, по которой замковые писари сбывали государственную соль городским торговцам и ремесленникам.

Я снова ощутил внутри тот самый тихий, сухой, знакомый щелчок.

В сводной ведомости Освальда Клемма цена реализации замковой соли числилась почти на сорок процентов ниже!

То есть Освальд официально списывал соль из графских запасов по заниженной государственной цене, а его агенты сбывали её на рынке по рыночной, завышенной