происходит у него под носом?

Каждый из этих вариантов требовал совершенно разной тактики поведения.

Если Освальд вор — у меня появляется смертоносный компромат на управляющего, способный стереть его в порошок или превратить в моей руке в послушное оружие.

Если Освальд выполняет тайную волю Конрада — любое моё неловкое вмешательство вызовет гнев отца и превратит меня в опасного носатого выскочку.

Если Освальд просто стар и не замечает воровства подчинённых — я могу открыть ему глаза и стать для него незаменимым помощником.

Я достал свою восковую табличку и вывел стилем простые математические расчёты.

При среднем налоге в 2 серебряные монеты и 2 мешка ржи с двора в год:

10 неучтённых дворов дают:

20 серебряных монет и 20 мешков зерна.

С одной маленькой деревни!

А если прогнать через этот анализ все 14 деревень и выселков нашего баронства?

Какова суммарная погрешность расчёта? Сотни серебряных монет! Тонны зерна, которые растворяются в серых схемах местной администрации!

Я посмотрел на тлеющий язычок свечи.

Мне нужны были факты. Настоящие, сухие, первичные цифры. Главные кадастровые и приходо-расходные книги графства, которые хранились в замковой канцелярии за тяжёлой железной дверью.

Завтра мне предстоит первый официальный визит к Мастеру Освальду Клемму.

И этот визит больше не будет простой формальной экскурсией благородного недоросля в мир скучных бумаг.

Завтра я переступлю порог канцелярии как аудитор.

Глава 10

# Глава 10. Арифметика скрытой маржи

1

Снег у рыночной площади Штадт-Дерстена уже почти сошёл под влажным январским ветром.

Остались лишь грязные, ноздреватые островки серого льда у глухих каменных стен купеческих складов да под тяжелыми кузовами стоящих без движения телег — там, куда за весь короткий зимний день так и не пробилось скупое северное солнце. Между этими островками тянулась непролазная, глубокая каша из талой воды, лошадиного навоза, гнилой соломы и древесных опилок.

Я шёл от приходской школы медленно, бережно прижимая локоть к боку. Правое плечо и левое бедро после утренней каторги у Каллигана ныли тупо, глубоко и непрерывно — ровно так, как выли мышцы каждый раз после двух часов работы с утяжелённым дубовым мечом.

Рыночная площадь, зажатая между ратушей и мрачным фасадом церкви Святого Иакова, жила своим привычным, многоголосым и хаотичным шумом.

Скрипели на поворотах несмазанные дубовые колёса крестьянских возов.

Две бабы в засаленных суконных плащ-палатках наперебой и со звонкой бранью спорили с торговцем из-за куска заплесневелого голландского сыра.

У самой церковной стены мальчишка лет восьми — босой, несмотря на оттепель, в рваном кожухе не по размеру — судорожно удерживал обеими руками плетёную корзину с живыми, зашибленными курами. Одна из птиц истошно вырывалась, хлопая засаленными крыльями прямо ему по лицу, а мальчишка тише воды ругался сквозь сжатые зубы, испуганно косясь на матушку, торговавшую неподалёку сушёной грибной стружкой.

Из распахнутых дверей городской пекарни густыми волнами валил пьянящий, тёплый дух свежевыпеченного ржаного хлеба и горелой соломы.

Раньше — в первые недели после своего пробуждения в этом мире — я проходил через этот рынок быстрым шагом, уткнув подбородок в воротник и почти не глядя по сторонам. То незнакомое, дикое средневековье оглушало меня своей грязью и вонью.

Сегодня я остановился.

Мой разум, переключившийся после вчерашних открытий в режим въедливого аудитора, требовал физической проверки абстрактных цифр.

У северной стороны площади стояла глубокая телега, загруженная доверху пузатыми пеньковыми мешками с яровой рожью. Рядом на двух чурбанах покоился навес из грубого, промасленного полотна, под которым на низком дубовом столике выстроились бронзовые и чугунные гири, запятнанные зелёным окислом.

Торговец зерном оказался мужчиной немолодым — с тяжёлым, иссечённым ветром лицом, широким красным носом, заплывшими глазами и седой, колючей щетиной на массивном подбородке. В этот момент он как раз с усилием затягивал горловину очередного мешка прочной бечевой.

Я подошёл ближе, шагая по хлюпающей грязи.

Торговец поднял голову, заметил моё серое сукно, суконную сумку с восковыми табличками и мгновенно выпрямился.

Он не стал кланяться в грязь — торговцы зерном знали себе цену, но его спина привычно и ощутимо согнулась в пояснице:

— Молодой господин Марк… Доброго здоровья.

— Добрый день, — ровно ответил я, останавливаясь у столика с гирями. — Чьё зерно? Из южных деревень?

Торговец оживился чуть заметно. Простые люди в этих краях всегда любили, когда господа из замка задавали им понятные, хозяйские вопросы, вместо того чтобы просто орать или требовать поборы.

— Из Хольцберга и Клайнфельда зерно, молодой господин, — охотно отозвался он, вытирая засаленные пальцы о фартук. — Рожь в этом году уродилась плотная, зернистая. Сырая только немного — сушильни в Клайнфельде осенью подвели, плахи перегнили. Но хлеб из неё выходит тяжёлый, сытный.

Я кивнул, делая вид, что приглядываюсь к товару, и взял со стола небольшой, с кулак размером, брусок технического воска, который торговец использовал для затирания щелей в мерных вёдрах.

— Сколько просишь за меру зерна? — спросил я.

Он назвал цену. Обычную, розничную городскую цену — четыре серебряных пфеннига и шесть медяков за меру.

Я отсчитал из своего кошелька пару монет и забрал воск:

— Отец вчера за ужином упоминал осенний урожай, — заговорил я промеж делом, небрежно перекладывая восковой брусок из руки в руку. — Говорил, что закрома забиты. Я вот и думаю: замок скупает у вас зерно по такой же высокой цене, как вы держите на рынке, или крестьяне отдают дешевле?

Торговец коротко и суховато фыркнул, качнув седой головой:

— Для кого дешевле, молодой господин? Для нас с крестьянами или для Мастера Освальда?

— А разве есть разница?

Мужик усмехнулся углом рта, но в его заплывших глазах мгновенно блеснула мужицкая хитринка:

— Для замка, молодой господин, у нас всегда всё дёшево. Потому что если замок не купит оптом — зерно в амбарах до весны сгниёт или мыши сожрут.

Сказал это — и тут же спохватился, настороженно прикусив язык. Не ляпнул ли лишнего перед сынком самого графа Конрада?

Но я лишь спокойным, заинтересованным взглядом скользнул по пеньковым мешкам на телеге, всем своим видом показывая полный нейтралитет.

Тогда торговец расслабился и продолжал уже спокойнее, понизив голос до доверительного шёпота:

— Нам за меру ржи из скупщиков Мастера Освальда дают ровно три серебряных и восемь